От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 71

После долгих раздумий на правой стороне листа написал: «В 1967 году заведующий отделом комплексных систем ЦЭМИ Арон Каценэленбоген (пришёл в ЦЭМИ в 66-м) выдвинул идею СОФЭ».

Снова переворошив свои бумаги, Журба сделал важную поправку: вместо СОФЭ написал СОФСЭ – изначально речь шла о Системе оптимального функционирования социалистической экономики. Но когда идею подхватили директор ЦЭМИ академик Федоренко и его зам Шаталин, когда по Москве прокатилась волна семинаров, на которых пропагандировали СОФСЭ, эту экономическую модель активно поддержал Арбатов, первый директор новосозданного Института США и Канады. Там и предложили – разумеется, исключительно в целях благозвучия! – избавиться от «социалистической» буквы, закрепить за идеей название СОФЭ.

Подумал и вставил ещё приписку, которая могла пригодиться, на сей раз к фамилии Каценэленбоген: «Дальний родственник Карла Маркса».

Но что-то его беспокоило, и несколько раз перечитав «слева-справа», Алексей, наконец, понял, что именно: на простом сопоставлении фактов в этом запутанном деле далеко не уедешь. Вспомнил о давнем, изначальном замысле найти хвостик хитрого узелка и мыслью перекинулся в памятный день, когда встретился с Глаголевым и услышал о Василии Леонтьеве. Ну конечно же, именно с 59 года, когда по настоянию академика Немчинова в Москву впервые пригласили Леонтьева – задо-олго до его Нобелевки! – начали по-новому шевелиться мозги советских экономистов. В итоге в 62-м газета «Правда» дала сенсационную статью Евсея Либермана из Харькова «План, прибыль, премия», которая звала к самостоятельности предприятий. Это был «пробный шар», который три года попусту колотился о борта бюрократического биллиарда, но в 65-м, уже без Хрущёва, наконец упал в лузу и стал отправной точкой косыгинской реформы.

Но едва Журба нырнул в «доисторические» для СОФЭ времена, как возникла необходимость вспомнить о первом масштабном хозяйственном плане – знаменитом ГОЭРЛО, который дал стране электричество. А вслед за ним – о послевоенном подъёме СССР. В мире принято считать образцом экономического возрождения план Эрхарда, позволивший Германии подняться из руин. Но забывают, что по плану советских экономистов Косыгина и Вознесенского, получившему название Сталинского, СССР быстрее Германии достиг предвоенного уровня. Да, немцы опередили технологически, ибо их поднимали с заокеанской подмогой, по «Плану Маршалла», а у нас были только репарации в виде устаревших заводов – первый «Москвич» был сколком устаревшего «Оппеля». Однако по части экономической науки, корнями уходившей в план ГОЭРЛО, советское масштабное планирование отвечало высочайшему мировому уровню.

Журба торопливо, с промахами в цитатах делал пометки на левой стороне листа и, поставив точку, сразу перекинулся на правую: «В США Леонтьев работал в Гарварде, в годы войны консультировал Рузвельта, предложил матрицу «затраты – выпуск», на основе которой, кроме прочего, ВВС США выбирали цели для бомбёжки Германии».

Перестал строчить, но через несколько секунд приписал: «Леонтьев корректировал поставки по «ленд-лизу», определяя нужные СССР товары и машины». И сразу ещё одно добавление, не имеющее отношения к этому пункту, чтобы не забыть: «Есть портрет маленького Васи Леонтьева кисти Петрова-Водкина».

Потом снова перекинулся на левую сторону: «Советские традиции масштабного планирования, похороненные хрущёвской централизацией…»

Минуточку! Вспомнил, что где-то есть в записях нечто важное для уяснения ситуации тех лет, принялся в очередной раз листать одну из тетрадей. Вот! Зачеркнул написанное, начал иначе:

«В 1952 г. в ЦК ВКП(б) создали три новых отдела: философии и истории, экономики и права, а также естественных и технических наук. В школах ввели основы психологии и логики. Сразу после смерти Сталина Хрущёв ликвидировал эти отделы ЦК и упростил школьную программу».

Откинулся на стуле. Да-а, как же бездумно дорогой Никита Сергеевич опримитивил страну! До сих пор хлебаем. Всех избавил от чуждых лично ему гуманитарных умностей, с головой погрузил в пучину кукурузных злободневностей, чтоб нигде и никаким философским глянцем не отсвечивало. Экономическую науку тоже низвёл до сугубо прикладной роли.

Хотелось выкинуть из башки эту мерзкую историческую суету, сплюнуть её, словно шелуху от семечек. Разозлившись, вскочил, вышел в сад. Чтобы отвлечься, стал в бешеном темпе, остервенело тяпать пошедшие в буйный рост лопухи у дальнего забора и поймал себя на мысли, что дурака валяет, словно Дон Кихот, с ветряками воюет. Но пар выпустил, злость унял. Устал, вернулся в дом и дополнил запись на левой стороне: «Но к середине 60-х советские традиции масштабного планирования начали возрождаться». И справа: «Они отчётливо перекликались с методом Леонтьева, который дал математический аппарат для межотраслевых балансов, создав систему «затраты – выпуск».

Уфф! Наконец-то догнал время, можно переходить к главному – почему после триумфального старта начала буксовать, а затем заглохла косыгинская реформа, уже в 66-м давшая рост вдвое против американского?.. Но нет, об этом не сегодня, надо отдохнуть, снова покопаться в записях.

Журба вспоминал отправную точку своего интереса к истории с Леонтьевым. Конечно, его поразило случайное открытие: именно Константин Константинович, который помог ему выйти в люди, спас и Леонтьева, сделав ему сложнейшую челюстную операцию. И всё же то изумление было лишь эмоциональным откликом, не более. Настоящей интригой стало для Алексея непонимание между Глаголевым и Лацисом – почему вокруг такого громкого и, казалось, бесспорного имени, как Василий Леонтьев, возникла разноголосица? Почему два советских экономиста – один «всего-навсего» работал в ЦК КПСС, а другой по разнарядке того же ЦК КПСС «отбыл срок» в пражских «Проблемах мира» – столь непримиримы в оценке Нобелевского лауреата, пусть американца, но нашего соотечественника?

Ещё на пороге восьмидесятых, едва зацепившись интересом за эту проблему, Алексей Журба интуитивно «схватил», что этот вопрос упирался именно в статус соотечественника – разумеется, не в примитивном смысле разных оценок эмиграции Леонтьева. Но сейчас, войдя в курс дела, он понимал главное: кое для кого «вина» Леонтьева заключалась в том, что этот русский по рождению слишком настырно лезет со своими идеями в наш экономический огород. К тому же, отбарабанив срок в «Проблемах», где ощущал себя чужим среди чужих, Алексей неплохо разобрался в настроениях обитателей «Румянцевской деревни», а Лацис – тамошний овощ.

Постепенно раскладывая по полочкам записи, сделанные в разные годы, Журба беспорядочный набор сведений выстраивал в осмысленную цепь фактов. Следующая страница «сценария» началась с фразы на левой стороне листа:

«С одобрения Косыгина Госплан приступил к разработке автоматизированной системы плановых расчётов (АСПР). С помощью главного вычислительного центра Госплана».

Справа появилась запись: «ЦЭМИ, экономико-МАТЕМАТИЧЕСКИЙ институт не участвовал. Там продвигали СОФЭ на иных методах расчётов. Отделение экономики АН СССР (академик-секретарь Федоренко плюс Арбатов) активно за СОФЭ».

По «сценарию» борьба между косыгинской реформой и СОФЭ нарастала. Слева Журба написал:

«Вице-президент АН СССР Островитянов, академик Хачатуров, д.э.н. Кронрод и ряд других учёных подвергли идею СОФЭ серьёзной критике. Ответработник ЦК Белик (отдел