От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 7

– Моя дражайшая супруга Антонина, в просторечье Антон. Смотрите, как вырядилась! А потом будет скорбеть, что у нее жемчуг мелкий.

Антонина мельком взглянула на Дмитрия – Балаев, конечно, заранее «заполнил» объективки на новых гостей, – и обратилась к Варе:

– Мужики не понимают: если жемчуг не носить, он тускнеет. Милая моя, от души рада видеть вас в нашем доме. Но здесь свои порядки, женщин не так много, а потому они сообща обслуживают этих чёртовых мужиков. Айда на кухню, там и сойдёмся поближе.

– Они сейчас приготовят грандиозный обед с нажористым борщом, – засмеялся Степнов. – Выставят на стол вазу с фруктами да несколько пиал орехов, изюма и прочих прикусок.

– А бутыльцы и бокалы – это твоя обязанность, – парировала Антонина. – Банки с пивом на веранде. Самопальный спирт не гоним, «Вдову Клико» не держим.

– Где ещё можно сейчас попробовать баночного пива, если не у Степновых! – воскликнул Стерх, вернувшийся на своё место за столом и пригласивший Дмитрия сесть рядом.

Обстановка была непринуждённая, располагавшая к общению, никаких цирлихов-манирлихов. Некая настороженность, с которой Кедров переступал порог этого дома, быстро ушла, тем более беседу начал Феликс.

– Балаев говорил, что вы работаете в Институте международного рабочего движения, но чем сей Институт занимается, ума не приложу. Ах, извините, забыл представиться – переводчик московского отделения агентства «Ассошиэйтед пресс».

Вопрос об Институте Стерх преподнёс в виде беспечного, невинного замечания, и Дмитрий, прикинувшись Швейком, предпочёл бы пропустить его мимо ушей. Однако Феликс смотрел на него в упор и явно ждал ответа. Но как ответить, если знакомство случайное и мера откровенности не ясна? Если на самом деле Институт занимается чем угодно, только не рабочим движением? Можно, конечно, отделаться формальностями, но вдруг этот переводчик из «Ассошиэйтед пресс» только прикидывается простачком, и неверный ход выставит Дмитрия в дурном свете. Кедров осторожно сказал:

– Институт сравнительно молод, двадцатилетний юбилей не справил. Название действительно тяжеловатое на слух. Но исследование классовой борьбы требует основательно изучить современную западную философию, а это весьма интересное занятие, я бы сказал, захватывающе интересное.

Стерх продолжал молчать, и это означало, что он ждёт продолжения. Дмитрий вежливо усмехнулся и то ли в шутку, то ли с сарказмом добавил:

– Превозносим и низвергаем. Приют общественных наук, очаг свободной мысли!

Но Феликс не упустил намёка и сделал встречный шаг. Расплылся в улыбке:

– Ещё бы! Мераб Мамардашвили!

Это был пароль. Дмитрий облегчённо рассмеялся:

– Он у нас уже давно не работает, я его не застал. Однако среда общения в Институте прежняя.

Теперь они прекрасно понимали друг друга, и Феликс протянул Дмитрию ладонь, чтобы тот хлопнул по ней в знак абсолютной взаимности чувств и умозрений.

Понимание было глубоким. Имя Мамардашвили для шестидесятников служило символом прогрессивных перемен. Отец рассказывал, что происходило после изгнания Хрущёва из власти. Первые четыре года при так называемом коллективном руководстве Брежнев нарабатывал авторитет, и умные люди в ЦК посоветовали генсеку «подписать» проект о гуманитарных академических институтах, в том числе «США и Канады», «Международного рабочего движения». Пробивал их Черняев. Вернувшись из пражских «Проблем мира и социализма», он замзавом курировал науку в Международном отделе ЦК. Он же собрал в «Рабдвиже» кое-кого из тех, кто прошёл через «Проблемы», – во главе с известным на западе философом Мамардашвили. Так что для знающих людей «Очаг свободной мысли» – было шуткой лишь по форме.

Громко загудел домофон. Степнов снял трубку.

– О! Какой сюрприз! Открываю, открываю. – Оповестил: – Не званый, но приятный гость. Юла Хрущёва.

Дмитрий знал, что Юла Хрущёва – удочерённая Никитой внучка, завлит театра Вахтангова. Но никак не предполагал, что увидит её здесь, в Переделкине. И когда вошла невысокая, худенькая женщина, Кедров, как и Феликс, почтительно поднялся, шагнул навстречу.

– Я на минутку, ехала мимо и решила на вас глянуть, с Нового года не виделись. – С иронией и с подтекстом сказала Степнову: – Ну, ничего, Юрочка, теперь будем видеться чаще, думаю, ты застрянешь в Москве надолго, зарубежные визиты не предвидятся.

Появилась Антонина, пошли дружеские объятья, щёкоприкладства. Но снова загудел домофон. Степнов оповестил:

– Стюарт и Харли прибыли.

Хрущёва «сделала ручкой»:

– Друзья, адью! Юра, я действительно на минутку. Подожди, не открывай ворота, сначала я выеду, а потом пусть они въезжают. Со Стюартом мы недавно общались.

И упорхнула.

Степнов объяснил Дмитрию и Варваре:

– Стюарт Хорн – корреспондент «Вашингтон пост», а Харли Блезер – профессор Джорджтаунского университета, ведёт там Русскую студию, часто бывает в Москве. Оба отлично знают русский.

Американцы ввалились шумно, весело, и Степнов усадил всех за большой круглый стол.

– Кому кофе, кому пива, кому слегка винца, а мне и коньячку можно, мне за руль не садиться. Впрочем, сегодня душа просит классического русского эквивалента.

– Будьте здоровы! – Поднял банку пива Стюарт, шустрый, цыплячьего вида. – Жаль, что Хрущёва уехала. Недавно пригласила меня и Катрин в Вахтанговский, давали «Будьте здоровы» Пьера Шано.

Феликс чокнулся банками, спросил:

– О чём спектакль? Идти сто́ит?

Стюарт пожамкал губами, пожал плечами.

– Как у вас говорят, на лубителя. – Он говорил с лёгким акцентом, и особенно хорошо у него получалась буква «у». – Комедия: мнимая смерть, драка за наследство и узнавание, кто есть кто. Этуш, как всегда, великолепен, Шалевич неплох…

– Стюарт, ты потрясающе разбираешься в русском театре! – весело воскликнул Степнов, создававший своими экспрессивными репликами лёгкое застольное настроение.

– Благодаря Хрущёвой, она показала мне весь репертуар. Если бы она не уехала, я поднял бы в её честь банку пива.

– О-о-о! По поводу банок пива у нас была с Юлой целая история. Мы справляли здесь Новый год и часа в четыре утра начали разъезжаться. Но все подшофе, а на въезде в Москву пост ГАИ, там часто тормозят, а уж в новогоднюю ночь тем более.

– Дура лекс сед лекс, – вбросил Стерх.

– Мефистофель, ты можешь не перебивать?

– Не мефистофель, а манифестофель, – Феликс символически, денежно потёр пальцами. – Мани на платье от Армани.

Степнов отмахнулся:

– А ты у нас, оказывается, гедонист. Ладно, слушайте дальше. В Москву решили ехать караваном, три машины. Ну, я-то здесь остался, по рассказам всё знаю. А вот Балаев… Гена, ну-ка расскажи, как там было.

– Анекдот случился, – слегка хохотнул Геннадий. – Юлу мы первой поставили, её и затормозили. Я из машины выскочил, подхожу к гаишникам, их двое, а Юла уже даёт права. Он читает вслух: «Хрущёва Юлия Леонидовна»… И смотрит вопросительно на напарника. Тот берёт права, тоже долго читает, потом отдаёт честь и говорит: «Юлия Леонидовна, с Новым годом. Желаю вам и вашему папе здоровья». И возвращает права. А Юла показывает на наши машины: «Они со мной». Мы на Кутузовском