От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 58

Куусинен давно умер, но его покровительство оставалось зароком благонадёжности.

Журба, который после трёхлетнего общения с пражскими коллегами усвоил, в какую компанию угодил и к чему его готовят, взял несколько дней на обдумывание, хотя заранее знал, что откажется от карьерного варианта. Известно, если ты в стае, придётся вилять хвостом. И ещё в Праге они с Зоей решили не лезть в бурную политическую стремнину, куда рвались карбонарии, которых пестовали в журнале «Проблемы мира и социализма». От тех лет остался у Алексея на память только удобный портфельчик «Атташе».

Зоя тоже была в некотором роде не без странностей. Люди негромкие, они оба чурались жажды преуспеяния и при иной комбинации жизненных обстоятельств, каждый из них, возможно, предпочёл бы монашеский постриг. Но их судьбы сложились так, что, встретившись в предвестье эпохи бурь и перемен, они нашли себя в тихом семейном счастье, которое зиждилось на взаимной любви, общих ценностях, первой из которых была святость семьи, и на отсутствии потребности доказывать что-то самим себе или кому-то. Их духовное единство крепло на обоюдном стремлении и умении, избегая суеты, углубляться в суть вещей. После дня, полного праведных трудов и житейских забот, их традиционным отдохновением было лёгкое вечернее чаепитие в покое домашнего уюта, когда две странности, нашедшие друг друга, отстранясь от грехов русской жизни и перипетий ушедшего в вечность дня, пытались осмыслить время, в которое Всевышний послал их в мир.

Не шибко подкованные житейски, они считали свою жизнь благочестивой и удачливой. Благодаря ниспосланной свыше Праге полагали, что мало-мальски увидели мир, и остальная незнаемая копенгагенщина их не интересовала. Вдобавок капитально обновили малаховский дом. Ещё в «огородной» форме была Анастасия Сергеевна, которая восторженно взяла на себя обязанности бабушки, – Коленька рос на её руках. Алексей обучал азам мировой и родной истории студентов здешнего Института физкультуры – с уклоном на Олимпиады и гимнастику Мюллера, древние брошюрки которого откопал в книжном антикваре на Арбате. Зоя, окончившая медучилище, тоже работала в шаге от дома, в родной школе. Мир их повседневной жизни, как она дотошно высчитала, ограничивался окружностью с радиусом полкилометра. В этом микропространстве они чувствовали себя вольготно и уютно, здесь, по словам Зои, и зимние вьюги, и синусоида яблочных урожаев были родными. Но они не считали, что живут на обывательских задворках, ибо на домашних чаепитиях порой касались причин, влияющих на колебания малаховских умов, а также сокровенных тем Большой жизни. Причём Зоя без «высшего» порой глядела в суть времени глубже, проницательнее мужа. Женщины, они вообще… По пустячкам балаболки, но в час трагедии – Родина-мать зовёт!

Потому, наверное, они и сошлись, что совпали их странности по части неприятия искания выгод и избыточных мирских благ. Но спроста ли ещё с отцовских времён хранилась в их доме икона Божьей Матери «Умягчение злых сердец»?

Но и бренный мир устроен странно. История не раз доказывала, что таким отстранённым от мирской суеты и стяжаний чудакам открываются истины, мимо которых в бесконечной жизненной гонке, на событийном галопе проскакивают ловцы момента. Порой именно таким наивцам, живущим замкнуто, сторонящимся деловых связей, промыслительно дозволяются необъяснимые житейской логикой встречи с незаурядными людьми.

Впервые жизнь Алексея Журбы подтвердила это неписаное правило в тот день, когда на пороге их обветшалого дома возник пожилой, с залысью Константин Константинович, который принёс с собой не только последнюю весточку отца, но и открыл перед Лёшей дверь в будущее. А в наследство, как выяснилось позже, оставил ключ к разгадке больших смыслов.

Второй промыслительной неожиданностью стало появление в его жизни Георгия Щедровицкого.

В январе 1975 года на учёном совете малаховского Института диссертант Валерий Андреевич Дёмин поднял вечно острую тему о различениях между спортом и физической культурой. Дискуссия вышла горячей, и одним из решающих стало выступление старшего преподавателя кафедры педагогических дисциплин Щедровицкого, чья азартная речь резко контрастировала с предыдущим нудливым словом Шабаровой, стопудовой рыхлой тёти, которую студенты за глаза называли «центнером живой массы». О Щедровицком ходило немало разноречивых слухов в пражской редакции, да и Дёмин, с которым Алексей знался, говорил о нём. После громкого диссидентского процесса Гинзбурга-Галанскова Щедровицкий подписал «Письмо 170» в их защиту, его вышибли из партии, и немало бывших друзей «свели узы с ним на ноль». Для прокормления опальному философу не без проблем удалось пристроиться в Подмосковье, где слухи о нём тоже были злоречивыми.

После защиты народ, как положено, повалил в ресторан – на Рельсовой. Загула не было, после дежурных тостов общий стол распался, и Дёмин подвёл Щедровицкого к Журбе, который одиноко сидел на дальнем конце.

– Георгий Петрович, сей скромный субъект по имени Алексей – малаховская достопримечательность. Три года отбарабанил в журнале «Проблемы мира и социализма». Что-то мне подсказывает, вам с ним будет интересно.

– В Праге! – воскликнул Щедровицкий. – Вы, наверное, знали Грушина?

– А как же.

– И Мамардашвили?

– Конечно.

– Это мои близкие друзья, вместе затевали философские разговоры. Знаменитая четвёрка! С нами был ещё Зиновьев. Чёрт побери, доброй памяти дела! – Присел рядом. – Валерий Андреевич, где бы раздобыть чистый бокал? За такое знакомство не грех и выпить. – Показал на ближайшую бутылку. – Но ради бога, не портвейн «Три топора».

Так началось их знакомство.

Щедровицкий мог говорить бесконечно, и ему было что сказать. Однажды, не переставая вещать, предложил Журбе проводить его до платформы «Малаховка». А в какой-то другой день Алексей после аудиторных занятий пригласил Георгия Петровича на домашнее чаепитие: живу рядом, пять минут – не иносказательно, а буквально.

Те разговоры за душистым краснодарским чаем, какой предпочитала заваривать Зоя, были любопытными.

Припожаловав в гости, Георгий Петрович в домашнем уюте раскрепостился. Осмотрев дом, участок, порадовался за Журбу и с гонором отпетого горожанина насмешливо позавидовал его садово-огородным развлечениям. А особенно понравилось ему, что задняя калитка выходит в сторону малаховского озера. Посмеялся:

– Удобно. В случае чего можно уйти огородами.

Быстрый, с рысьими, широко расставленными глазами, он о предмете своего увлечения говорил размашисто:

– Методологическая практика ставит целью принудить людей к диалогу. При-ну-дить! У людей помойка в головах. Сон разума! Только через принуждение к диалогу можно промыть мозги, вычистить авгиевы конюшни заблуждений и непониманий. Большинство людей пребывают в гипнозе, подчас глубоком. Страдают от нигилизма. А что вырастает из нигилизма? Ещё Ницше писал, что из нигилизма прорастает пессимизм. От себя добавлю: идиотизм Швейка и всякие садо-мазо. Методологи, используя варианты игротехники, через искусственные кризисы в мозгах способны корректировать сознание. Игра! Прямой связи с текущей жизнью нет, можно экспериментировать, чудачить, ставить любые вопросы. – Воскликнул: – Людей