От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 50

– Не-ет, Палыч, говоришь не с теми и не о том. Здесь ничего не продаётся, это не магазин. Это шоу-рум. Здесь только посмотреть-пощупать можно. Курточку я тебе подарить могу, это другое дело.

– Подарить? Ты на меня колпак с бубенчиками не надевай. Это за какие же заслуги? Чую, штуковина не из дешёвых.

– Эх, Палыч, Палыч… Знаю, что ты не дурак, а кое-что в голову не берёшь. Твоему заводу сейчас дали хозяйственную свободу, имеешь право безналичные обналичивать, а о коллективе, о рабочих своих побеспокоиться не хочешь.

Княжнин сделал стойку.

– Скажи, у тебя на заводе профсоюз есть?

– А-а, торичеллиева пустота, одно название.

– Так тебе самое время авторитет профсоюза поднять… чтобы он на твой авторитет работал.

– Что-то пока не врубаюсь. При чём тут профсоюз?

– А ты пораскинь умом. Подбрось ему целевых деньжат, чтобы закупил партию самой модной американской одежды – обвёл рукой выставочный зал, – и пусть со скидкой распределит её среди рабочих. Одежда повседневная, она людям всегда нужна, особенно молодёжи. Сам-то как для сына вцепился, а! Тебя заводские за такую инициативу на руках будут носить.

Княжнин медленно переваривал услышанное, и Рябовол вырулил на главное:

– Отсюда товар только оптом уходит. Чем больше партия, тем дешевле. А ты спрашиваешь, за какие заслуги я тебе курточку подарю. Если будешь широко о своих рабочих заботиться, привезёшь сюда сына, пусть берёт, что хочет.

Палыч молча допил коктейль, жестом остановил бармена, готового повторить, и стал медленно шарить взглядом по выставочному залу, внимательно разглядывая экспонаты. Повернулся к Рябоволу.

– Хлебный твой бубнёж, складный. Но зачем мне профсоюзы? В моём заводском горниле жизни я сам могу оптовую закупку в интересах рабочих сделать. Официально.

– Понимаешь, Палыч… Ну зачем тебе, красному директору, в торговый бизнес соваться? Я буду иметь дело с профсоюзом, и формально всё честь-честью. А ты не шьёшь-не порешь. С тобой у нас разговор особый, напрямую, вне контракта. Как говорит мой тесть, ни дня в армии не служивший, заряженному танку в дуло не заглядывают.

Княжнин снова задумался.

– Логично… Я с тобой, Витя, удачный фукс закатил… Тогда вот что. Пришлю-ка я в этот, как ты говоришь, шоу-рум своих профсоюзников. Пусть поглядят, выберут, что приглянется… Они размер партии и определят. Как рассчитываться, подскажешь. Товар здесь брать?

– На складе, у Белорусского вокзала.

Палыч отошёл от барной стойки, взял яркие оранжевые кроссовки с толстенной подошвой и длинным языком. Долго вертел в руках, и Виктор понял: «Мужик думает, размышляет». Потом вернулся к Рябоволу, попросил бармена повторить коктейль. Сделал глоток, взглядом изучил что-то на потолке, сказал:

– У меня в Подольске приятель есть, тоже директор. Саблезубый мужик. У него на холодной штамповке поголовье футбольных болел работает, численностью немереное. Если я его сюда привезу… Во славу Божию… – Глазами показал на экспозицию. – Но моему сыну столько добра не треба. Ты сечёшь? По рукам?

Рябовол кивнул. Они поняли друг друга. Настало время снимать пенки.

21

Неожиданная, – с чего вдруг? – казалось, пустая мысль о том, что его внук, к счастью, успел родиться в Советском Союзе, мелькнула в голове Кондрата Кедрова случайно, во время дежурного променада по арбатским улочкам, однако, странное дело, застряла прочно. Она уносила в мечтательные дали за пределами его бренного существования и согревала надеждой на то, что, завершая земную юдоль, он закроет глаза с твёрдой верой в грядущее возрождение русского величия. Оставшись не у дел, постепенно свыкаясь со скучным, размеренным пенсионным ритмом, поставив крест на своём великом прошлом – да, да, как бы ни хаяли СССР теперешние башибузуки, он считал своё прошлое великим! – но не желая жить только из любопытства, Кондрат в старческих, оторванных от реального бытия фантазиях представлял себе, что его внук, рождённый в СССР, поднимет знамя, выпавшее из рук деда.

Чем ещё согревать себя в стариковские будни, если не грёзами о том, каким крепким мужиком он пестовал бы Никитку, будь такая возможность. Мечтания о чаемом будущем позволяли ему превозмогать унылую череду дней, торжествовать над серой обыденной жизнью. Былые сановные замашки слетели быстро. Пару раз в неделю он тащился на Люсиновскую – метро с пересадками, потом троллейбус, – чтобы насладиться вознёй с долгожданным карапузом, живая ртуть. Заодно наставлял внучку, а ещё, оставаясь с детьми, давал возможность Варе сходить в магазин. Но всё не то, при каких семейных порядках растёт Никитка, ему было неясно. Однажды с улыбкой вспомнил рассказ Мартына. Из казаков, родившийся в станице, он говорил, что мать, уходя в поле, голым сажала годовалого сына в мешок, туго подвязывала у подмышек, чтобы только руки и голова торчали, и подвешивала за потолочный крюк; бывало, часов по пять малец бултыхался в своём дерьме, потом его доставали и обмывали. Разумеется, сам Глеб своих мешочных сидений не помнил, а знал о них по рассказам матери, которая считала этот способ детского «содержания» безопасным и для ребёнка, и для дома. Улыбнулся ещё шире: «Бултыхался в дерьме, а вырос героем». Что ж, такими до войны были воспитательные «порядки».

Применительно к Никитке проблемы «порядка» стояли в иной плоскости.

Кондрат знал о планах сына, бывая на Люсиновской, отчётливо ощущал, сколь заметно изменился там семейный климат, видел, что Дмитрий уделяет Никитке минимум внимания, и томительно, с опасениями, переходящими в лихорадочную сумятицу недобрых мыслей, ждал финала. Ох уж этот базар житейской суеты! Не для него это, не для Кондрата Кедрова… В какой-то раз, возвращаясь на Староконюшенный после очередной порции душевных радостей, с горечью подумал об их мимолётности на фоне общей картины семейных неурядиц и вспомнил Висло-Одерский плацдарм. Самые тяжкие минуты наступали в преддверии очередного огненного вала, в минуты ожидания смерти. Когда всё громыхало и вокруг летели клочья земли, бояться было некогда.

Он понимал, что Варя не может не догадываться о намерениях мужа, дело зашло слишком далеко. Но молчит железно, – характер! К тому же, куда ей деться с малым дитём на руках? Вынуждена терпеть уже очевидную измену, со страхом ожидая развязки. Ожидая… Нет, не из таких она, чтобы покорно смириться с участью брошенки. Видно, о чём-то неотступно думает, какая-то нескончаемая тягостная мысль сквозит в её безразличном взгляде, в ровной, без эмоций речи. Кондрат не готовился к скандальному варианту развода, грязи под ногтями не будет –