От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 5

пестовали. Бывали дни, когда на сиротке сидели – гречневая каша без молока-масла. Сейчас самому не верится, а ведь так было, Глеб. Но при Никите у меня жизнь пошла другая, только Звезда спасла, потому что явились в аппарате новые люди. Вроде бы разные, но… работают в хору – все орут и я ору. А песня у этих разговорщиков в строю, этих истиноверцев мне не по душе. Виртуозы текущей жизни, никаких обязательств перед прошлым. Скажут, они и на корову хомут оденут, да клешнями сверху. Ну, о чём говорить, – паркетное мышление. Фронтовиков стали понемногу оттеснять. Переводили на хорошие должности в разных ведомствах, иной раз с министерским саном, короче, под рублёвый грех грошовую свечу ставили. ЦК – это же инкубатор кадров. Но замысел-то мы понимали: началась чистка номенклатуры, идёт перехват управляемости, в ЦК готовится аппаратная перестановка. Через три года прояснилось – антисталинская. Вдаваться в эту тему не буду, но, кстати, всё же замечу, что мы, фронтовики, тоже разные. Меня из ЦК знаешь кто особенно выживал? Черняй. А он, право слово, тоже фронтовик, всю войну прошёл, не отнимешь. Сперва сделал предупредительный выстрел в воздух – впрямую намекнул, чтобы я маршировал подальше от Старой площади. Я не шевельнулся, ну и началось… Потом, при Брежневе расчёсывать старые обиды я не стал, у нас своя аппаратная этика. Но до сих пор не ручкаемся, кивками обходимся. Я ведь понимал, почему он подзуживал, чтоб от меня избавились. Я по базе международник и хорошо понимал его линию. Он в Праге с западными мозговыми центрами задружился, на мой взгляд, чрезмерно оттепельным стал, из коммунистов переквалифицировался в гуманисты. А я на кадрах сижу, понимаю, кого и куда этот гегельянец тащит, на мякине меня не проведёшь. Мешаю. Я у него был словно камушек в ботинке.

– Меня с Черняевым на прошлом съезде познакомили. Что за человек, сказать не могу, в ваших партийных делах не силён. Но показалось, что с очень развитым чувством собственного величия. Сгусток интеллекта!.. Кажется, начинаю тебя понимать.

– Я пока сам не знаю, куда рулю… Да, при Никите многое стало иначе, в ЦК появились привилегии, и немалые. Мне квартиру в новостройке дали, некоторые подмосковные санатории мы под себя взяли, да не для путёвочного отдыха, всё лето там семьями жили. У меня была половина домика там, где Паулюса разместили. Условия ему создали, скажу тебе, люкс… О-о-о, Глеб, кажется, кое-что нащупал. В то время в номенклатуре зашелестело новое словцо – элита. Мы – сливки общества, лучшие люди, правящий класс, с нас особый спрос, мы, власть имеющие, взвалили на свои плечи ответственность за судьбу страны. Но, уж будьте добры, оцените наше усердие по полной! Никита им и ответил: да ради Бога, господа хорошие, усаживайтесь поудобнее. У них пламенные восторги, и вместо ветвистой пшеницы Лысенко подсовывают ему кукурузу – что хрен, что редька. Кстати, в 56-м Трофима с президента сельхозакадемии сбросили, а в 61-м снова назначили. Понял, что творилось? Ну, извини, опять с темы соскочил, очень уж горячими у меня были трения с той эластичной публикой. А если по делу, тебя в ту пору тоже обласкали, ты квартиру получил краше моей, до сих пор в сталинском доме живёшь.

– С твоими нынешними апартаментами не сравнить.

– А я, кстати, к своим апартаментам и подбираюсь.

Мартын снова перебил, режим монолога его не устраивал.

– Не маши языком, дай слово сказать. То гулкое время я помню. Управлять экономикой тоже стали по-новому. И верно, пошли разговоры об элите, причём под элитой министерские подразумевали себя. Ну что ж, элита так элита, эка важность. Однако на заводах-то мы сидим, без нас производство встанет. И ты правду сказал, мы себя стали считать сталинской элитой. А у них даже имени-названия не было, мы их кликали радетелями за народное счастье, зачастую и горбатыми словами честили. Но о чём ты говоришь, я три месяца назад стал думать – когда хоронили академика Пилюгина. Я его хорошо знал. Он на фронт рвался – самый возраст, тридцать три года, – но Сталин не позволил, далеко вперёд глядел. И Пилюгин разработал всю автоматику для наших первых ракет. Да и нынешние – тоже его работа. Не воевал, но мы, фронтовики, считали его своим, из поколения победителей. Когда он ушёл, я и подумал: Брежнев тоже на исходе, а как будет при вождях, не нюхавших пороха, кто знает? Были мы сыновьями эпохи, да как бы не стать пасынками.

Кедров плеснул себе немного коньяка, понюхал, но пить не стал. Время выигрывал для ответа, потому что подошли они к главному. А главное начиналось для Кондрата далеко-далеко от этого уютного дома на Клязьминском водохранилище – и по времени, и по расстоянию, в таёжном Сухом Логе на берегу Оби. Никогда не потускнеет в памяти, как на масленицу блаженной памяти дед Василий запрягал мухортую кобылу Зорьку и с вскриками «На санях кататься, в блинах валяться!» возил по деревне ребятишек. Зорька в нарядной выездной сбруе, которую дед пошил сам и богато разукрасил пуговками из самоварного золота. Дуга расписная, а под ней неумолчно, гремливо звенит колокольчик «Дар Валдая», который привезла когда-то в Сухой Лог очкастая Вера Ванна, учительница, присланная в тайгу из Ленинграда. Колокольчик она пожаловала Василию Кедрову на память, и для него это был самый дорогой подарок. После войны дед рассказывал, как с этим колокольчиком он санным обозом возил в Томск пельмени для фронта, вёрст двести. Те ранние годы вспышкой мелькнули перед глазами Кондрата, и он не мог не думать о том, как высоко вознесла его судьба. Был никем, стал всем!

– Понимаешь, Глеб… Нового замзава общим отделом – из молодых да ранних, сверкал довольством, как надраенная бляха, – наградили шикарной квартирой в ведомственном доме. Он со мной сразу на «ты», панибратски, из него и полезло: «Кондрат Егорыч, ты чего ютишься в панельной дешёвке? На кой тебе бытовые неувязки? Раскинь умом. Иди скажи, что по семейным обстоятельствам хочешь расшириться, соседями будем, об межу». Уж так словами бряцал, что после той рацеи я и подумал: а почему я должен жить хуже, чем этот ушлый прохиндей из плеяды карьеристов, придворный холуй, который во фрунт перед начальством тянется, циник отпетый? У которого на уме одно: вкусно есть и сладко спать. Он же сам мне докладал, что по старому поверью живёт: чьё винцо, того и здравьице. Я таких типажей по сей день встречаю. Говоришь с ним – улыбка искренняя, в глазах интерес неподдельный, а на поверку – плевать ему на всё, только свою выгоду блюдёт, из карьеры рысачит. Ну, да бес с ним… Короче, я и подумал: за Родину кровь проливал, сейчас на совесть жилы