От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 39

стал министром МВД, ему плевать. Пуго, Пуго – вот в чём загвоздка! Впервые председателя Центральной Контрольной Комиссии избрал партийный съезд, и это означало, что он теперь не зависит ни от Политбюро, ни от Генсека. Потому съезд и дал ему поручение расследовать выкрутасы партийной верхушки. К Пуго потоком пошли материалы на Яковлева, Шеварднадзе да и на самого Горбачёва. И что Генсек, будь он неладен? Не имея на то уставного права, игнорируя волю съезда, нагло пересадил Пуго в кресло министра. С Пленумом ЦК не посоветовался, даже членов ЦКК не поставил в известность. Обезглавил Контроль, и дело с концом, вернее, концы в воду… Тигр прыгнул.

– Но Пуго тоже хорош. Чего согласился? Мог бы собрать Пленум ЦКК, – возмущался Глеб.

– Э-эх, дрогой мой, – тяжело вздохнул Кондрат. – Ты и впрямь не понимаешь, что у нас происходит. Сейчас ЦК это клубок раздоров. Секретариат уже не заседает, Горбачёв с Яковлевым – люди славные, орудуют разбойно, пресса – в опричниках, газетчикам только лисьей шапки не хватает. Официальной тарабарщины больше, чем раньше, пафосной ложью мозги изнасиловали. Перепутье времён! Разве дозволят сейчас созвать Пленум Контрольной Комиссии? Это разговоры на ветер… Да и в стране, сам знаешь, беззаконие, банановая республика. Наша большая эпоха уходит. Чую, Глеб, подлые настают дни, мутные. Загрязнение умов тотальное. Последние времена. Душно!

– Во-первых, помни нашу заповедь: при последних временах держим ноги в стременах. А во-вторых, у тебя сегодня обилие светлых мыслей. Я так понимаю, что ты сдался? Будешь красить лавочки на бульваре? Или пойдёшь суточным сторожем?

– Да, Глеб, сдался. Чего мне перед тобой хорохориться? Придворных приключений я всегда был чужд, ты это знаешь. А теперь и не воитель, уже на обочине, духом в борьбе не окрепну. Огонь на себя вызывать не готов, шаг уже не держу, ибо знаю, к чему дело клонится. Аллес капут, кругом свинцовые мерзости. Такое сейчас расскажу, что вот этой селёдочкой подавишься. – Отложил в сторону приборы, подпёр руками подбородок. – Помнишь, на партконференции Горбачёву велели с первого января 89-го поднять зарплаты партаппарату. Цены шли в рост, в то время всем оклады поднимали. А пятнистый – милое дело! – ждал девять месяцев. Девять месяцев!

– Пятнистый! Ты его уже не щадишь.

– Я Горбачёву не враждебен только по бессилию. Чего яриться, если нигде никак слова супротив сказать не могу? А играть в карты с шулерами я не сажусь. И нагишом в крапиву никогда не прыгал… Ну, слушай. Дождался он, когда партию начали травить, и решил вопрос за пятнадцать минут. Когда замначфина мне про это сказывал, руки у него от зла тряслись, губы дрожали, заикался, бледнел-краснел. В пятницу, по окончании рабочего дня, вдруг дёрнул его сам Горбачёв – такого не бывало, чтоб замзава напрямую звал Генсек. Заходит, а у него Костяная нога, Яковлев. Ну, в два голоса и продиктовали ему, чтоб к понедельнику, когда Пленум, был проект решения ЦК о повышении партийных зарплат. Горбачёв партию подставил, а Яковлев сподобил жуткий скандал в прессе: люди с голода мрут, а у секретарей райкомов зарплаты растут! Всё ясно, как божий день, Глеб! Горе побеждённым. Чума партийной склоки, она скоротечна. Чего теперь стесняться? У меня вообще есть особые соображения по части этих притворщиков, шли бы они… в Японию, прямо, вторая дверь направо. Страха божьего не ведают, псы смердячие.

– Выпьем? – поднял рюмку Мартын. – Для организма, да ещё стрезва, такое великомыслие слушать вредно, тянет гульнуть на все. Година мрака и печали… Кстати, сейчас первые осенины, Яблочный спас позади. У меня знаешь какое детское воспоминание? Снегопад белого налива! Так и стоит в глазах… Да и Успение на носу. Отметим?

Кондрат словно не слышал. Опрокинул напёрсток, продолжил:

– Я тебе больше скажу. Общий отдел такое антраша исполнил, что гром аплодисментов. На подпись членам ПБ пустил решение скользящим способом, по столу президиума, без обсуждения. Лигачёв подписывать отказался, понимал, что будет великий скандал. И что? В перерыве Горбачёв – это мне сам Егор говорил – подсел к нему со стаканом чаю, в комнате президиума, ну и нажал. А Кузьмич-то, он того… податлив, когда жмут, чего греха таить. Не по Хуану сомбреро. От всей этой дури гадкие мысли в голову лезут. На днях «Майн кампф» полистал, мало ли какие случайные переклички.

– Настольная книга? Где купил?

– Сталин с фюрера глаз не спускал, изучал внимательно. Перед войной сделали перевод и выпустили с предисловием Молотова для ДСП. У нас подзамочно, в спецхране есть, я и глянул.

– И что?

– Пока, слава богу, ничего.

Занялись «столичным» салатом, и Кондрат сменил тему.

– У меня дома нелады, у Дмитрия сын ещё в колыбели, а он, похоже, задумал разводиться. Уже не таится, мне напрямую высказал. Оказывается, случай запущенный, хворь неотвязная, видимо, его крепко эта женщина прихватила. Я думал, у него кризис среднего возраста, бунт естества, вот какая-то молодайка, блудница вавилонская, и подцепила. Но, говорит, она замужем, и муж – из солидных, вроде членкор.

Мартын перестал жевать, поднял голову, вскинул на Кондрата глаза.

– А звать как?

– Да какая мне разница!.. Имя редкое, Ульяна.

Глеб неторопливо вытер салфеткой губы, протёр пальцы, слегка отодвинул тарелку в сторону, в упор посмотрел на Кондрата.

– Что ж, сделаю тебе весело. Игра случая: я её знаю.

Кедров чуть вилку не проглотил, но, психологически мощный, удивлённого вопроса не задал, продолжал невозмутимо жевать. Только через полминуты речисто сказал:

– Ну-ка…

– Её муж у нас зам по науке, мужик нормальный. Она – женщина непростая, на мой взгляд, с глубиной. Журналист, но сейчас не работает, сидит с ребёнком. – Усмехнулся. – Из колыбели ребёнок уже вылез, сыну три годика. Ну, что ещё?.. Породистая, себе цену знает. У твоего Дмитрия губа не дура. – Помолчали, и Глеб продолжил. – Они ко мне на Клязьму приезжали, она в шутку жаловалась, что муж ей мало внимания уделяет. Выходит, шутка была не шуточная.

Снова долго молчали. Говорить было не о чем, всё ясно. Одно слово – жизнь. Наконец заговорил Мартын:

– Моя Галя к Новому году вернётся из Пекина, Вадима отзывают, пять лет в посольстве отбарабанил. Квартира у них двухкомнатная, а дети разнополые. Вот и думаю, не запустить ли их в наши хоромы. Нам с Наташей и двушки хватит.

– Из первых уст про Тяньаньмень узнаем.

– Миль пардон, боярин. У тебя только политика на уме, а мне голову ломать, куда дочь пристроить. Китайский она знает плохо, по этой линии не пустишь. В посольской школе географию преподавала, а по образованию геолог, пока замуж не вышла, романтикой жила, но сейчас-то не до экспедиций. Куда её сунуть, чтобы хунбао было?

– Хунбао?

– Это я образно. У китайцев хунбао – это красные конверты с премией.

«Шёл за шерстью, а вернулся стриженым, – злился на себя