От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 37

– Эпизоды великого фильма «Броненосец Потёмкин» снимали в бассейне Сандуновских бань. Не нужен размах мне советский, дайте право делать, что хочу.

И как раз в это время Егор Яковлев, не знавший о долгих «вциомных» страданиях, попросил Грушина публично поддержать Заславскую, которую коварно, антиперестроечно упрекнули в научном плагиате. Годы спустя, когда пыльная буря нелепостей, случайностей, совпадений, эмоций, обманов, предательств и бог знает чего ещё замела исторические следы СССР и улеглась, старые школьные друзья постфактум попытались разобраться в перестроечной истории с ВЦИОМ. И пришли к выводу, что эта частность, булавочная головка на фоне грандиозных событий, наизнанку вывернувших страну, была особо примечательной, рассекретила одно из ключевых таинств перестройки.

Ибо борьба за создание ВЦИОМ стала лишь внешним антуражем этой истории. А суть её раскрылась через двухлетний противоестественный мезальянс Заславской и Грушина, невольно заставляющий вспомнить Пушкина: «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». Оказалось, можно, хотя роль трепетной лани в данном случае исполняла не Татьяна Ивановна.

Досужие умы считают, что опросы общественного мнения понадобились лидерам перестройки, дабы сверять политику с запросами населения. Однако замысел «архитекторов» был иным: памятуя советский опыт цензуры и партийного диктата, в том числе богатейший личный опыт, – да-да, личный! – они изначально задумали использовать соцопросы втёмную, лукаво имитируя через них поддержку реформ. Десятилетиями они обличали мировое зло капитализма и, уподобляя итоги соцопросов статистике, помнили формулу Дизраэли: на белом свете есть ложь, наглая ложь и статистика. Никто на Старой площади и мысли не допускал, что ВЦИОМ получит право выдавать на гора данные, противоречащие идеям перестройки. Перед Центром негласно стояла иная задача: обосновать верность выбранного курса. Иного не дано!

Иначе говоря, от ВЦИОМ требовалась двойная лояльность: в опросах не должно быть «дурацких» вопросов, а для страховки лидеры перестройки бронировали за собой право «вето» на публикацию нежелательных результатов. Обе эти задачи успешно решались в том случае, если во главе ВЦИОМ будет стоять «вменяемый» человек, умеющий не выносить сор из избы. «Архитекторы» хорошо знали известное правило: итоги выборов зависят не от голосующих, а от тех, кто подсчитывает голоса. И прилагали эту аксиому к итогам соцопросов.

Грушин, человек прозападных убеждений, принявший философию потребления Бодрийяра, позволявший себе «осквернять советские иконы» – на радио «Свобода» вёл рубрику «Кафка Корчагин», – казалось, вполне годился на роль директора ВЦИОМ. Тем более в среде социологов считали, что в СССР служба изучения общественного мнения «вышла из грушинской шинели». К тому же Грушин был убеждён в особой исторической роли интеллектуальной элиты, которая способна указывать путь народам, а эта идея лежала в основе перестроечного замысла. Но слишком уж неуживчив, избыточно порядочен этот въедливый субъект. У него был не только абсолютный музыкальный слух – в детстве пиликал на скрипке, – но такой же слух на любую фальшь, чего бы она ни касалась. Он поклонялся американской службе Гэллапа, однако утверждал, что в русских контекстах копировать её нельзя. Вместе с Карякиным, Яковлевым и другими выходцами из пражского журнала он впитал в себя западные смыслы, но, в отличие от них, наотрез отказался депутатить, избегая чистой политики. В слове «революция» он решительно отвергал первую букву и на деле доказывал свою приверженность плавным переменам, осуждая пыл и зуд закадычных друзей. Наконец, он никогда не сдавал своих. В 1969 году, когда с подачи яковлевского Агитпропа в Академии общественных наук при ЦК учинили разгром социологии, учредив партийный контроль над ней, Грушин был единственным, кто выступил в защиту гонимого в ту пору пражского сотоварища Левады.

Безусловно, Грушин, называющий перестройку социотрясением, не был вменяемым, он недостаточно гибок, вечно на своём стоит, а что у него на дальнем уме, не поймёшь. Для «под диктовку» непригоден, такое выдумает, что и подумать нельзя. Грушин не ко двору, его надо аккуратно вытеснить на задворки.

И совсем иное дело – академик Заславская. Женщина незаурядная, Татьяна Ивановна, по её словам, всегда искала более привлекательный жизненный путь, в связи с чем после третьего курса физмата МГУ вернулась на второй курс экономического факультета, чутко уловив перспективу. И если Грушин, начинавший с Института общественного мнения в «Комсомолке», хорошо чувствовал настроения народа, то Заславская, делавшая научную карьеру, умела отлично угадывать настроения власть предержащих. И выбрала идеальную позицию нулевого риска: причастная ко многим крупнейшим экономическим провалам, не была их инициатором, – она лишь научно обосновывала ошибочные решения, влиявшие на судьбы страны. Она всегда шла в ногу со временем, и в 88-м, когда авторитет КПСС пошатнулся, член партии Заславская «громко» крестилась в возрасте 60 лет, оповестив об этом общественность. Во множестве интервью – жанр, особо привечаемый Татьяной Ивановной, гением самопиара, – она в изысканной академической манере на пафосе откликалась на каждое перестроечное действо, давая резкую отповедь оппонентам всех мастей. У неё была своя шкала успеха, на которой академическое звание не выглядело высшей точкой – всю жизнь она шла в гору! Стала «кавалером» неисчислимого множества регалий и заняла самые престижные позиции, держа руку на пульсе советской социологии. Ходили разговоры, что Сокуров, снявший обольстительную короткометражку о философе Мамардашвили, «положил глаз» на лейб-гвардии академика Заславскую, которую посчитал маркером переломной эпохи. Высокого полёта птица! Научное светило с хорошим прошлым, без ретрозависимостей; плюс размах и деловитость. С таким багажом достоинств герметично притёртая к власти, покладистая Татьяна Ивановна была для архитекторов перестройки «Экс нострис» – из наших. С ней можно иметь дело, знает, с какой ноги танцевать, не даст маху.

И верховные опекуны не ошиблись: глава ВЦИОМ академик Заславская не нуждалась в подсказках и намёках. Какими не должны быть результаты опросов, она понимала лучше, чем сами «архитекторы». Вместо примитивной профанации под диктовку, на что они рассчитывали, Татьяна Ивановна в духе порочных замыслов перестроечной элиты предложила близнецовое сходство карякинскому варианту «Да сгинет истина!» – пушкинское «Тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». И едва Грушин, создав региональные центры, приступил к опросам, его изначальные тревоги с лихвой подтвердились: с директором ВЦИОМ они думали врозь, не нашли общего языка, идеи «Таганрогского проекта» Заславская отвергла, полагая, что надо действовать «с точностью до наоборот» – это любимое выражение Татьяны Ивановны отражало навыки её мышления.

Воистину, нет в мире ничего тайного, что не стало бы явным. В недолгом альянсе двух выдающихся учёных, словно в призме, преломилась порочная особенность тех смутных лет. На поверхности бурных событий, в шумном политическом гуляй-поле кипела драматическая борьба прозападных прорабов перестройки с силами торможения. И мало кто знал, что в стане западников, вдали от суетного мира, разыгрывалась своя драма: там шёл естественный отбор – «архитекторы» на всех фронтах идеологической схватки делали ставку не на честных и порядочных, а на гибких и политически безнравственных. Тех,