От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи - Анатолий Самуилович Салуцкий Страница 15

Загадка очень острая, потому что именно пассионариям «47 года», которые в период оттепели, по примеру предков столетней давности, нарекли себя шестидесятниками, спустя сорок лет суждено было стать «прорывным поколением» и сыграть особую роль в истории, пустив ко дну КПСС. А ведь сотрудников пражского журнала «Проблемы мира и социализма» подбирал международный отдел ЦК КПСС, более того, многие из них после «Проблем» работали в ЦК, да на солидных должностях. И куратором, более того, покровителем журнала был Анатолий Черняев, впоследствии главный помощник Горбачёва, который, кстати, учился в МГУ в тот же послевоенный период и через сорок лет оказался среди тех, кто предназначил партию к сносу.

Для случайности здесь переплелось слишком много обстоятельств и судеб. В буквальном смысле загадка ХХ века.

Разумеется, никто из «станковистов» этой загадкой не маялся, у них были свои судьбы. Но на разных этапах советской истории их чудодейственно сплачивало нечто то ли высшее, то ли случайное, а возможно, и рукотворное. Сначала, ещё в пятидесятые, прославилась знаменитая «Четвёрка», под этим названием и вошедшая в историю, – Грушин, Зиновьев, Мамардашвили и Щедровицкий, имена в философском сообществе легендарные. Каждый шёл по жизни со своим девизом. Грушин, работавший над теорией массового сознания, с первых философских лет утверждал, что западная демократия – это защита прав человека, и советская демократия должна обеспечивать интересы меньшинства. Мамардашвили говорил: «Мы не воюем на чужих войнах, мы ведём свою». Зиновьев создал знаменитый логический кружок, который под началом Щедровицкого превратился в методологический и в 1989 году подспудно, без публичного провозглашения цели, готовил распад СССР.

В середине 70-х первое послевоенное философское поколение возглавило когорту своих учеников, а также смежников из других гуманитарных дисциплин, достигло зрелости и определилось с мировоззренческой позицией в несвободной стране, – таким в среде «людей 47 года» считался Советский Союз. Они отнюдь не были диссидентами и в большинстве своём не разделяли радикальных взглядов профессиональных «борцов с рыжымом». Они даже вопрекистами не были, и уж тем более фрондой. Но они были убеждёнными филантропами. У них было своё понятийное поле, свой карнавал смыслов, свои умозрительные парады достоинств. Они увлечённо занимались любимым делом, получив негласное разрешение на обустройство в обособленном духовном анклаве прогрессивной мысли, а возможно, и на плацдарме, предназначенном для высадки основных сил. В «Проблемах» у них был спецдопуск для чтения западной философской литературы. Взлелеянные на монографии Александрова, они широко использовали возможность беспрепятственно общаться в Праге с западными сверстниками, которые посвятили их в суть западных философских споров. В прошлом записные марксисты, как на подбор члены КПСС, Маркса они теперь цитировали выборочно, предпочитая «Мятежный дух погряз в дерьме субстанций». У них были широкие знакомства в западных интеллектуальных кругах, в частности, Мамардашвили лично знал Сартра и Маркузе, поддерживал связи с еврокоммунистами. Некоторые из них по заданию ЦК были в Сорбонне 1968 года, где заразились главным девизом студенческих волнений – «Требуйте невозможного!» И вернувшись в Москву, как нечто забавное, рассказывали, что бурные протестанты раскрошили уникальный музейный экспонат – куб знаменитого русского докучаевского чернозёма со стороной в два метра. Они с энтузиазмом восприняли Хельсинкский Акт, понимая, что почём, угадывая, что он раскрывает перед ними новые возможности для общения с зарубежными коллегами. После пражских штудий они считали, что русская философия невозможна вне западной философии. Они не критично относились к Западу и восторженно оценили теорию конвергенции академика Сахарова.

У них были грандиозные амбиции и своя шкала ценностей. Они были преисполнены верой в своё блестящее, общеевропейское будущее. Они всем сердцем восприняли концепцию Грамши о «культурном ядре», о культурной гегемонии малых групп, а вместе с ней впитали в себя и западный культурный код. Они рассчитывали на феерический научный взлёт и жаждали купаться в общественных овациях, их многочисленные статьи в прессе походили на эпистолы, становясь своего рода посланиями обществу. Разумеется, все они были гениями разговорного жанра и чемпионами словесных состязаний. Они считали себя лицом поколения и претендовали на то, чтобы стать интеллектуальной элитой страны.

Это была мощная, сплочённая единомыслием, идейными восторгами, взаимными интересами и личными знакомствами группа пассионариев. В этой группе каждый успешно вспахивал свой научный надел, но вместе, сообща они тяготились бездельем, пребывая в уверенности, что в обозримом завтра и при определённых обстоятельствах будут востребованы для великих дел и исполнят сословный долг передовой интеллигенции.

Эта группа единомышленников не могла оставаться «бесхозной».

И её оприходовали.

Вскоре она пришлась и ко дню и ко двору: пассионариям прозападной выделки выдали мандаты боевиков перестройки, которым предстояло, покончив с коммунизмом, наставить историческую Россию на путь истинный, приведя её в райские кущи западной цивилизации.

7

О том, что партию готовят к закланию, Кедров начал догадываться ещё в 88 году. Опытный аппаратчик, кадровик, он улавливал пёстрые дуновения, исходившие с пятого и шестого этажей Первого подъезда и, повторяя чей-то забавный, но точный каламбур, считал их либо безобразием чрезмерного разнообразия, либо разнообразием нелепых безобразий. В любом случае, этот непривычный разнобой говорил о большом непорядке. К тому же начались странные перемены в, казалось, незыблемом цековском распорядке.

Связь международных отделов ЦК с зарубежными посольствами всегда шла через закрытые шифры, в специальной комнате для чтения, с записями в пронумерованных тетрадях. Но в 88-м дипломатическую шифропереписку запретили, в партаппарат уже не поступала информация по спецканалам. Суперсекретный архив в Институте марксизма-ленинизма стал недоступен абсолютно. Смысл этих нововведений Кондрату был ясен: партийный штаб аккуратно отодвигали на обочину новой, переменчивой жизни.

Вдобавок Кедрову стали чаще названивать секретари обкомов, осторожно давая понять: что-то идёт не так. Разумеется, не Кедров рекомендовал их на «царствование», однако он готовил предварительные документы, запрашивал расширенные объективки из КГБ… Ну, там много чего надо основательно изучить, прежде чем дело дойдёт до утверждения на Секретариате ЦК. По ходу этой канцелярщины Кондрат с некоторыми «абитуриентами» сблизился, и теперь они иносказательно жаловались ему на обнаглевших неформалов, хотя Кедров понимал, что цель звонков иная: получить намёк относительно того, какой линии держаться. В их областном представлении «на столе» у главного по кадрам со Старой площади лежит дорожная карта грядущих событий.

Но Кедров сам пребывал в смутных чувствах. В какой-то ненастный по новостям день шевельнулась мысль пойти к Кузьмичу, дать информацию о звонках с мест. Но сразу осадил себя: во-первых, с пустяками к начальству не ходят, во-вторых, не след уподобляться областным секретарям, подспудная цель похода – не