Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 66

– Это уже не спектакль получается, а какой-то репортаж с Бухенвальда, ей-богу.

Женщина снова перевела, тактично опустив упоминание о фашистском концлагере.

– Мы ведь, русские люди, какие? Если понадобится кровь свою пролить – до последней капли прольем, даже не сомневайтесь! Но смотреть, как льется чужая, – увольте! Мы ж не какие-то там испанцы с их корридой… Ферштейн?

Клаус Мангольдер удивился такой постановке вопроса, но возражать не стал – привык относиться стоически ко всему, что происходило с ним в России, и реагировать на это каким-либо образом не счел нужным. Он вежливо улыбнулся кончиками губ и, согласно кивнув, произнес по-русски с легким акцентом:

– Понятно. Да.

– Ну вот и отлично!

Губернатор встал. Выпятив живот, поправил пряжку ремня, подтянул брюки и предложил в следующий раз пойти посмотреть советский цирк – лучший цирк в мире.

* * *

После убийства Максимовых и отъезда губернатора Ревы Романову стало не до спектакля. Размышляя над мотивами убийств, он вышел в фойе и медленно прошелся мимо стенда с фотопортретами артистов театра. Остановился у портрета Максимова-старшего и, еще раз убедившись в том, что это именно он сидел той ночью за рулем красной «Ауди», пожалел, что не додумался заглянуть сюда раньше. Перевел взгляд на портрет Максимова-младшего, постоял, разглядывая его насмешливое лицо, и решил сходить за кулисы – посмотреть, что там.

За кулисы его не пустили. Едва он протянул руку к двери с надписью «Посторонним вход воспрещен», как стоявший рядом сержант с окриком: «Туда нельзя!» – перегородил дорогу. В ту же секунду дверь открылась, и из нее в сопровождении невысокого лейтенанта милиции появился Никита Малявин.

Попросив Малявина впредь вести себя прилично, лейтенант приказал сержанту никого в служебное помещение не пускать, а если кто-то будет нарушать общественный порядок или, хуже того, буянить, вызывать наряд.

Малявин презрительно махнул на него рукой: дескать, тоже мне, напугал, и протянул ее для приветствия Романову.

Спросил, как дела.

– Нормально, – пожав ладонь, ответил Романов. – А ты все, как я посмотрю, шумишь?

– Да пошел он! Ты лучше расскажи, что у вас тут творится?

– У кого это «у вас»?

Малявин задумчиво посмотрел на вышедшую вслед за ними женщину с озабоченным лицом. Проводил ее долгим взглядом и спросил, как расценивать этот ответ – как конец их долголетней дружбы или только как временную передышку.

– Ты о чем? – не понял Романов.

Малявин сказал, что он говорит о нем – театрале хреновом, человеке, который впервые за двадцать лет пришел в театр именно в тот момент, когда в нем произошло двойное убийство.

– Вот только не говори мне, что это совпадение, я тебя умоляю! Я этого даже слышать от тебя не хочу!

– С чего ты взял, что я не ходил в театр двадцать лет? Я, если хочешь знать, был здесь совсем недавно.

– Да ты что! – нарочито радостно воскликнул Малявин. – Значит, сегодняшняя история началась не сегодня? Понял. Когда?

Романов задумался. То, что он оказался в театре во время убийства тех, кто собирался убить его самого, показалось символичным и действительно несколько странным.

– Ладно, – сказал он. – Слушай.

Не вдаваясь в подробности, рассказал Малявину обо всем, что произошло с ним, начиная с посещения спектакля «Чайка», когда он впервые предположил, что человек, поджидавший его у подъезда дома, являлся актером Русского драматического театра, и заканчивая убийствами за сценой.

Подобно псу, стряхивающему воду с шерсти, Малявин затряс головой.

– Ничего не понял, – сказал он. – В чем смысл-то?

– В чем смысл, я и сам пока не знаю, – ответил Романов. – Знаю только то, что существует банда, состоящая как минимум из четырех человек, двое из которых, и это опять-таки минимум, служат, а точнее, служили в театре. Я имею в виду отца и сына Максимовых.

Малявин согласно кивнул: дескать, это понятно, давай дальше.

– Вот… Они написали и разместили сначала в «Губернских ведомостях», потом в «Вечерней газете» две статьи и стали отлавливать тех, о ком писали.

Малявин перебил.

– Зачем? – спросил он. – Почему именно их? Выяснил?

– Нет, – ответил Романов. – Но главное, на мой взгляд, в этом деле – не зачем, а как. Как их казнили? Ведь их же казнили? Согласен?

– В прокуратуре думают иначе. Ты-то, кстати, сам как считаешь?

– Я не считаю – я абсолютно уверен в том, что людей из «списка восьми» похитили, осудили и приговорили. Вот только не могу понять, к чему. Ну не к инфаркту же с кардиогенным шоком, в самом деле?

– А зачем им понадобилось устраивать театрализованное представление с масками?

Романов сказал, что в этом-то как раз ничего удивительного нет. Суд и казнь получились театрализованными по причине того, что в банду входили актеры, иными словами – люди, которые на сцене живут полноценной жизнью, а в жизни ведут себя как на сцене, то есть по возможности весело и пьяно.

– Хорошо. Кто и за что убил Максимовых?

– Кто убил, не знаю, но убили, скорее всего, из-за меня. Я видел их лица в момент похищения. А кто-то из сообщников, видимо, встретил меня в театре и испугался разоблачения.

Скорчив недовольную рожицу, Малявин отрицательно покачал головой.

– Не сходится, – сказал он. – Если бы сообщники Максимовых боялись разоблачения, они бы тебя просто так не выпустили. Поверь мне.

– Так я что, по-твоему, вру? – разозлился Романов. – Я тебе повторяю еще раз: меня, больного, привезли домой на ««Ауди»» и бросили в кусты!

– Вот я и говорю: не сходится.

Дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен» широко открылась, и из нее, о чем-то негромко переговариваясь, вышли художественный руководитель театра Игорь Самородов с оперуполномоченным уголовного розыска капитаном Коноваловым.

Увидев Романова с Малявиным, Коновалов – здоровый мужик с колючими глазами уличного хулигана, готового дать в морду любому, кто подумает, будто он, офицер милиции, на это не способен, – недобро усмехнулся.

– Ну, все… Налетели журналюги, кровь почуяли. Теперь, Боря, спокойной жизни не жди.

– Борис Сергеевич! – раскрыл объятия Малявин. – Нам тоже очень и очень приятно найти вас в добром расположении духа!

Не обращая на него внимания, капитан подошел к Романову. Протянул для приветствия руку и, прижав к своей груди, сказал, что чертовски рад его видеть.

– А уж как мы-то рады, – затараторил Малявин. – Я Васе говорю: не смогут наши пинкертоны раскрыть эти убийства, ни за что не смогут, ну разве что только Борис Сергеевич за это дело возьмется, тогда еще, говорю, шанс распутать есть, а так чистый глухарь, точнее сказать, два глухаря.

Нахмурившись, Коновалов спросил: откуда они знают о том, что