Так сказала бабушка - Николай Владимирович Андреев Страница 58

Ударом молотка по черной дощечке на столе сова прекратила прения.

– Хватит! – сказала она, обращаясь к медведю и обезьяне. – Все! Угомонитесь! Слово предоставляется подсудимому… Подсудимый, встаньте!

Ноги Романова отказывались повиноваться. Собрав силы в кулак, он оперся руками в край стола и с трудом поднялся.

– Вам предоставляется последнее слово. Говорите!

Во рту пересохло, мысли путались. Хотелось пить.

Романов расстегнул еще одну верхнюю пуговицу на рубашке. Набрал в легкие воздуха и сказал, как выдохнул:

– Отпустите меня… хватит… у меня уже нет сил… правда…

– Аутодафе проси! – змеей зашипела обезьяна. – Аутодафе!

– Я все осознал. Все понял… Я больше не буду никуда ходить… нигде мелькать… тусоваться… Отпустите…

Не зная, что еще сказать, Романов развел руками.

– Обещаю… с этого дня буду вести совсем другую жизнь… праведную…

– Все вы так говорите, – желчно произнес медведь, – но только тогда, когда вам предоставляется последнее слово.

– Да-да-да, – закивала обезьяна. – Помните, как Третьяков тут катался по полу, кричал, что, если мы его отпустим, он весь город перевернет вверх дном, но найдет все то, что отказывался искать, когда служил в милиции?

– А Ребко клятвенно обещал ворованные деньги, которые хранил в тайнике, до последней копейки вернуть студентам, – добавил медведь.

– Да! Кстати! – воскликнула обезьяна. – Кто-нибудь выяснил, где находится тайник?

Все, кто находился в комнате, посмотрели на палача. Палач сперва энергично замотал головой из стороны в сторону, но, увидев, что ему никто не поверил и, судя по всему, не собирался верить, сверху вниз и снизу вверх.

– Так что ж ты молчишь?! – взревел медведь. – Заныкать хотел?

– Не успел сообщить.

– Что значит «не успел»?

– А вот то! Времени не нашел!

Палач переложил секиру из руки в руку. Сказал обиженным голосом о том, что они – прокуроры с адвокатами – хорошо устроились – отзаседали свое, положенное, и ушли дрыхнуть, в отличие от него, бедолаги, которому приходится подсудимых сперва казнить, потом развозить их вонючие тела по дальним и ближним весям.

У Романова от этих слов клещами схватило сердце. Пытаясь унять боль, он положил руку на грудь и чуть согнулся.

– Знаю я, как ты развозишь! – собирая бумажки со стола, ехидным голосом ответила обезьяна. – Бросишь мертвяков на улице где ни попадя, а потом живых девочек всю ночь укатываешь до полусмерти!

Сова ударила молотком по черной дощечке на столе. Сказала: «Хватит вам!» – и, дождавшись, когда все успокоились, кивнула в сторону Романова:

– Подсудимый, вам есть что еще сказать суду?

В эту минуту опять раздался все тот же странный звук. Тревожный, стонущий, он зародился там, где и раньше, – в дальнем от Романова углу комнаты, и медленно двигался в его направлении, становясь с каждой секундой все сильней. По телу пробежала дрожь. Романов закрыл уши, но звук беспрепятственно проник сквозь пальцы и зазвучал в голове, внося в нее дикую сумятицу и страх.

Подождав, когда звук смолкнет, сова повторила вопрос:

– Подсудимый, так вам есть что сказать суду? Или нет?

Проглатывая подступившую к горлу тошноту, Романов отрицательно покачал головой.

– Ну что ж… – Громко кряхтя, сова поднялась из-за стола. – Тогда слушайте вердикт суда… Прошу всех встать!

Она взяла со стола листок бумаги и громко, в полный голос, зачитала:

– Именем справедливости! Ознакомившись с материалами дела и выслушав все заинтересованные стороны, высший суд постановил: признать Романова Василия Сергеевича, одна тысяча девятьсот пятьдесят девятого года рождения, виновным по всем статьям предъявленных ему обвинений и приговорить к высшей мере наказания – перерезыванию вен. Приговор обжалованию не подлежит и должен быть приведен в исполнение через десять часов с момента его оглашения. То есть… – сова поднесла левую руку к лицу, – сегодня в восемнадцать ноль-ноль… Прошу всех сесть!

Все, кроме Романова и палача, сели, гремя стульями, на свои места.

– Подсудимый, вам понятен приговор высшего суда?

Не в силах вымолвить слова, Романов вновь отрицательно покачал головой.

– Ровно через десять часов, – пристально посмотрев ему в глаза, произнесла сова, – в шесть вечера вам перережут вены на руках, и вы умрете… Вы умрете! Вы поняли это?

Романов в третий раз за последнюю минуту отрицательно покачал головой.

– Умрете так, как умер Вячеслав Третьяков! Как умер Степан Ребко! Как умер Анатолий Кудрявцев! Как умер Леша Соловушкин! Как умер Виктор Лемтюгов! Как умерла Ольга Грушина! Как умерла Изабелла Дзержинская!.. Да будет так!

Человек в маске совы ударил молотком по черной дощечке на столе. Сказав: «Заседание высшего суда закончено!», встал и быстрым шагом вышел из комнаты.

Вслед за ним вышли люди в масках медведя и обезьяны.

Палач подождал, когда за ними закроется дверь. Тронул Романова за плечо и спросил, может ли тот самостоятельно передвигаться.

Прежде чем ответить, Романов прислушался к себе. Сказав: «Могу», встал и на негнущихся ногах поплелся в сторону, указанную палачом.

Комната, в которую его ввел палач, представляла собой квадрат со сторонами в пять шагов. Возле одной стены находился унитаз со сливным бачком, рядом – раковина со смесителем, над ними, под высоким потолком, – узкое зарешеченное окно. В двух с половиной шагах от окна стоял прикрученный болтами к бетонному полу металлический стул. Напротив стула, на голой белой стене висели и громко тикали круглые часы с олимпийской символикой на циферблате.

Ничего другого в комнате не было.

«Это, видимо, единственное, что, по мнению судей и палачей, необходимо человеку для того, чтобы тихо встретить смерть», – подумал Романов, оглядывая свое новое жилище.

Отсчитав пять шагов от одной стены до другой, он посмотрел на часы, короткая стрелка которой едва перевалили за цифру восемь, и сел на стул.

Часы были старые. Судя по олимпийской символике – мишке, подпоясанному ремнем с пряжкой из пяти колец, – изготовлены они были в восьмидесятых годах прошлого столетия. Корпус часов на вид был твердый, как у всех механизмов, что делались в те времена, стекло толстое, крепкое, изрядно поистершееся.

Переведя дыхание, Романов встал и снова медленно прошелся по комнате. Несмотря на то что колени по-прежнему дрожали, а сердце билось, как рыбина в тесном садке, сидеть было тяжелее, чем ходить.

Пять шагов вперед, пять шагов назад… пять шагов влево, пять вправо…

«Бред какой-то, – остановился у раковины. – Четыре шута приговорили меня к смертной казни, а затем заперли в сортире. Смех, да и только».

Он открыл кран и принялся жадно пить. Умылся холодной водой, тщательно протер мокрой ладонью шею и грудь.

В этот момент ему вдруг вспомнился человек в маске совы,