Лето в Российской империи - Женя Гравис Страница 43

– Он… пошутить любил, понимаете? Ну, так вроде по-доброму, только… Знаете, как он меня называл? Лапшой. Для макаронника, говорил, наружностью не вышел, не дорос. Да я бы стерпел, меня и так всю жизнь дразнят. Но он про маму… Что она, дескать, умела хорошо устраиваться и всю жизнь вешалась на шею мужчинам, а умерла все равно в нищете. А она… она любила меня!

Самарин помолчал. Чувства Ильи ему были отчасти понятны. Может, его мать не была, судя по всему, образцом добропорядочной женщины, но отношения с сыном у нее были теплые. Очевидно, что он все еще тоскует. А от такого человека, как Липкин, ждать сочувствия можно было так же усердно, как снега в июле. Но что же все-таки было в том письме?

– Я понимаю. Но все-таки давайте вернемся к письму…

– А… – Илья кинул рассеянный взгляд на конверт, лежащий на столе. – Я всего лишь хотел пошутить. Как он со мной. Жилец Алтынов съехал в апреле, уплатил до конца июня. С этой даты прошла почти неделя, а я знаю, как дядя щепетилен в денежных вопросах. Он не терпит, когда ему должны. Алтынов не оставил никаких адресов, где его можно найти. Если честно, я думаю, он вообще не собирался возвращаться.

– Почему?

– Он агент по ссудам. К нему наведывались разные люди, а в последние дни перед отъездом – гости не самой приятной наружности. Даже городовой приходил, а он же так просто не появился бы. Мне показалось, дела у Алтынова идут неважно, поэтому он и сбежал. В общем, я решил написать это письмо якобы от его знакомого и принести дяде. Он не очень деликатен в том, что касается частной жизни. Я рассчитывал, что он вскроет конверт в попытке узнать, когда же вернется жилец и оплатит долг. Так и вышло…

– Когда вы принесли ему письмо?

– Вчера около полуночи. Я принес бумаги, счета и туда же подкинул конверт. Это обычный порядок – если жилец в отъезде, вся корреспонденция на его имя хранится у дяди.

– Он был один, когда вы пришли?

– Нет, у него была соседка, Мария Андреевна, вдова. Она сразу ушла, как только я появился.

– Долго вы оставались там?

– Не знаю, может, минут десять – пятнадцать. Дядя был навеселе, снова шутил… – Илья вздохнул. – Я был слишком взвинчен, чтобы долго там оставаться, поэтому просто ушел гулять по улицам и вернулся лишь под утро. Увидел во дворе… дядю, а также городового и дворника. Даже не помню, о чем говорил с ними. И снова ушел.

– Гулять?

– Да. Просто бродил по улицам… Я не знал, что делать, мне стало очень дурно.

– Давайте пока вернемся к письму. Я видел его содержимое. Но хочу услышать от вас. Расскажите, как вы до этого додумались.

– Да тут и сочинять особо не надо было, оно как-то само сложилось. Я придумал адресата Рябинина в Санкт-Петербурге, который, будучи клиентом Алтынова, якобы спрятал на нашем чердаке ценные бумаги. А теперь он в сложном положении и просит Алтынова в письме эти бумаги найти, продать и выслать деньги. Я предполагал, что дядя никому об этом не расскажет, попытается присвоить ценности себе и полезет на чердак, а там…

– А что там?

– А там я заранее кое-что оставил. Конечно, не…

– Погодите, не рассказывайте. Сделаем по-другому. Мы с вами туда поднимемся, и вы мне покажете наглядно. Когда вы спрятали там свой… подарок?

– Дней десять назад, может, пару недель.

«Судя по количеству пыли на заметенных следах – сходится», – подумал Самарин и поднялся, жестом приглашая Илью пройти.

В подъезде они столкнулись с Мишкой, который как раз вприпрыжку поднимался по лестнице и открыл рот, собираясь рассказать последние новости.

– Доклад потом, – остановил его Дмитрий, – пойдем на чердак, будем следственный эксперимент проводить.

– Вот это здорово! – обрадовался Мишка. – Будем мешки с лестницы кидать? Или этого добровольца? – и кивнул на Илью.

Тот округлил глаза и вздрогнул. Самарин лишь покачал головой.

– Записывай, Михаил, – сообщил он, когда все трое поднялись на чердак. – А вы, Илья Антонович, постарайтесь как можно подробнее вспомнить и воспроизвести, что вы делали и в какой последовательности. Готовы?

– Да, – кивнул Илья и подошел к окну. Солнце поднялось достаточно высоко и хорошо освещало помещение – в воздухе носились мелкие пылинки. – Залез я по лестнице, снаружи. Это было ночью, меня никто не видел.

– Лестницу сами тащили? – недоверчиво спросил сыщик, оглядев тощую фигуру юноши.

– С трудом, – вздохнул тот. – Умаялся сильно.

– У вас что-то было с собой?

– Шкатулка и фонарик. Я за пазуху сунул, чтобы руки освободить.

– Что было дальше?

– Тут я зажег фонарь и пошел искать место, где положить шкатулку. Вот туда. – Илья двинулся в сторону дальнего угла, где была свалена в кучу старая мебель. Я думал спрятать не очень далеко, но и чтобы в глаза не бросалось. Я открыл дверцу буфета…

– Вот эту? Не трогайте, просто укажите рукой.

– Да, эту. И положил на верхнюю полку.

– Как выглядела шкатулка?

– Небольшая, потертая, из темного дерева, на крышке картинка с набережной Москвы-реки.

Самарин достал из кармана офицерский спортивный нож Wenger и отогнул закругленную пилку, поддел ручку буфета. Дверца распахнулась, и на верхней полке Дмитрий увидел шкатулку. Посветил фонариком.

На коробке и вокруг нее был небольшой слой пыли – будем считать, условно двухнедельной. Значит, Липкин до шкатулки так и не успел добраться. Самарин, обернув руку платком, аккуратно, за углы, вытащил ее наружу и поставил на буфет. Темное дерево и Большой Каменный мост на крышке. Пока все сходится.

– Что внутри? – поинтересовался сыщик у Ильи.

А тот вдруг засмущался и ненатурально закашлялся.

– Вы поймите, это шутка… была.

– Что внутри, Илья Антонович?

– Шишка, – пробормотал тот. – Сосновая.

Самарин поддел лезвием и откинул крышку. Внутри шкатулки и правда лежала сосновая шишка, под которой растеклась желтоватая лужица. Запахло жареными семечками.

– Ээ… не поясните смысл послания? – растерялся Дмитрий.

Мишка заглянул ему через плечо и громко расхохотался:

– Это же шиш с маслом, да? Хорошая шутка!

Илья Антонович робко кивнул, а Дмитрий лишь покачал головой.

– Что было дальше, Илья Антонович?

– Я положил шкатулку в буфет, закрыл дверцу и пошел обратно. Увидел на полу свои следы, взял веник – он вот тут стоял. И пошел к окну, заметая пыль. Ну, чтобы не бросалось в глаза, что здесь кто-то был. И спустился так же, как поднялся, –