Особая война - Сергей Иванович Зверев Страница 24

И, споткнувшись и упав в мягкую, влажную подушку из мха, она остановилась. Подняла голову. Тени от деревьев сгущались в ранних сумерках, превращаясь в сплошную, непроглядную черноту. Серое марево вокруг, и ни звезд, ни луны, ни тропинки не видать. Вся ее уверенность, вся собранность ушли вместе с остатками сил. Девушку охватил холодный, тошнотворный ужас. Это было дикое, паническое ощущение: она была абсолютно одна. И абсолютно растеряна. Где мост? Где отряд? Где свои? Лес, что должен был стать укрытием, теперь раскинулся вокруг бескрайним, безжалостным и совершенно чужим лабиринтом. Темнота смыкалась над ней, и единственным признаком жизни в этом мире был лишь прерывистый, испуганный стук ее собственного сердца в абсолютной, безмолвной тишине.

Нет, это еще не сумерки. Зоя перевернулась и села, прижавшись спиной к березе. Это потемнело в глазах от напряжения и усталости. Март-обманщик был по-прежнему здесь, рядом. Сверху — слепящее, почти весеннее солнце, пробивающееся сквозь голые ветви ольхи и осины, а под ногами — предательская смесь из подтаявшего и снова замерзшего снега, потеков талой воды и воронки вокруг стволов деревьев. Зоя попыталась встать, но нога соскользнула, и девушка беспомощно упала на бок. Рука по самый рукав погрузилась в холодное отвратительное месиво. Это не снег, уже рыхлый и слезящийся, а мерзкая вязкая жижа из подтаявшего наста, прошлогодней листвы и воды.

Зоя поднялась и пошла глубже в лес. Снежная мокрая масса хлюпала под ботинками, липла к чулкам, с каждым шагом отнимая последние силы. Девушка не знала, куда идти, но она снова услышала далекий звук моторов, ей даже показалось, что она услышала лай собак, и тогда она снова побежала, задыхаясь. Воздух, холодный и колкий, обжигал горло. Сердце колотилось где-то в висках, сжимая голову огненным обручем. Казалось, весь лес гудел от этого стука. Она не слышала больше ни щебета птиц, ни скрипа деревьев — ей мерещились звуки немецкой речи и топот ног за спиной, которые не умолкали, даже когда она падала, цепляясь окоченевшими пальцами за мохнатые стволы сосен.

Страх начал исчезать, но вот отчаяние подступало комом к горлу, горьким и соленым, как собственные слезы. «Дура, дура!» — стучало в такт бешено бьющемуся сердцу. Ее собственная неопытность, эта девичья уверенность, что она уже повидала все, все испытала, все знает и умеет, едва не привела ее в гестапо. А потом — бегство. Слепое, безоглядное, куда глаза глядят. И она бежала, теряя в этом сером бесконечном лабиринте ориентацию. «Куда я бегу? Где лагерь? В какой стороне свои?» Все тропы, все приметы, которые она так старательно запоминала, спутались, поползли и растворились в мартовской воде. Лес, когда-то бывший укрытием и домом, стал враждебным и бескрайним. Каждое дерево выглядело чужим, каждая проталина казалась ловушкой.

Ноги подкашивались, ватные и непослушные.

В глазах снова темнело, и Зоя уже готова была рухнуть в эту мокрую, холодную грязь, обнять ее и сдаться, как вдруг сквозь частокол стволов, между пышными лапами елей мелькнуло что-то иное. Не коричневое и не серое, а темно-деревянное, низкое. Девушка замерла, прислонившись к шершавой коре сосны, пытаясь перевести дух. Она вглядывалась, боясь поверить. Лес редел. И вот она видела уже ясно: покосившиеся заборы, дымок, стелющийся из трубы, соломенные крыши, тяжелые от влаги. Деревушка. Маленькая, затерянная на самой опушке, будто прижавшаяся к лесу для тепла и защиты.

Сердце не успокоилось, но стук его изменился. Ужас погони стал понемногу проходить, уступая место надежде на спасение. Здесь могут быть свои. Или просто люди. Или… немцы. Нет, тут тепло печки, тут вода, которая так нужна пересохшему горлу. Тут можно упасть, хотя бы на пол, и уснуть, провалиться в сон от бессилия. Сжав в кармане запотевший холодный пистолет, Зоя сделала шаг из-под скудной тени леса в сторону деревни.

Еле волоча ноги, она добралась до крайней хаты и от бессилия навалилась грудью на потемневшую от времени дверь. Она подняла руку и несколько раз ударила по доскам, с удивлением увидев, что сжимает в руке пистолет. «Надо спрятать, иначе я напугаю людей», — подумала партизанка. Дверь открылась, и Зоя повалилась на ступени. Она слышала старушечий голос над собой:

— Господи Исусе! Это ты откуда же такая мокрая и грязная? Вот ведь беда-то какая… Вставай, девонька, вставай. Ну-ка, цепляйся за меня. В хату давай, в хату…

Глава 5

Романчук стоял у стола, уперев кулаки в разложенную карту. Замерзший Максимов держал кружку двумя руками и небольшими глотками пил травяной отвар, с наслаждением ощущая, как в промерзшее до костей тело возвращается тепло. Елизавета подошла сзади к старшине и накинула ему на плечи полушубок. Канунников сидел рядом и, водя карандашом по карте, рассказывал о системе охраны моста. Об особенностях охраны в ночное время и в дневное. Командир понимал, что дальнейшее наблюдение ни к чему не приведет. Только напрасно поморозит своих бойцов, и все. Тайно к мосту не пройти, по льду тоже, потому что река просматривается и простреливается.

— Тело все еще лежит? — спросил Романчук про убитого Макара.

— Лежит, — ответил Максимов. — Странно, что немцы никого не отправили проверить, во что они в ту ночь стреляли.

— Не отправили, потому что дела им нет до людей, — со злостью ответил Романчук.

Максимов неопределенно пожал плечами, помолчал, а потом задумчиво проговорил:

— Оно, конечно, так. Это если в целом судить. А если в частности? Служба остается службой. Вот вы, товарищ капитан, когда на заставе служили, вы бы после того, как ваш «дозор» или «секрет» увидел в темноте движение и открыл бы ночью огонь, поутру послали бы группу посмотреть, что там ночью шевелилось и куда ваши бойцы стреляли? Обязательно послали бы. И сами бы с ними отправились! Так ведь?

— Так-то оно так. — Романчук посмотрел на старшину. — Ты, стало быть, думаешь, что фашисты стреляли для острастки, а не потому, что хорошо видели двух человек на льду? Ну, может, ты и прав, Егор Фадеевич. Только нам это сейчас никак не поможет. Заметен человек на льду возле моста даже ночью. Это факт.

— И этот факт, товарищи, — вставил Канунников, — говорит нам о том, что у нас нет другого выхода, как с боем пробиться к мосту, неся с собой взрывчатку, и взорвать его. Или напасть на железнодорожный эшелон во время прохождения его по мосту