Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов Страница 23

их. Ты видел их лица. Клавдия… она же себя изводит какой-то виной, это видно. Я уверена, тот донос — это ее рук дело, и она теперь всю жизнь будет нести этот крест. Капитолина Эдуардовна… да, она гордячка, но она просто пытается сохранить последние осколки своего мира, своей прошлой жизни. Это так страшно — потерять все. А Залесский? Он же тень, а не человек! Он боится собственной тени! Разве такие люди способны на расчетливое убийство?

Никитин молчал, глядя на нее. Он понимал ее. Понимал и эту ее всепрощающую доброту, и ее неспособность видеть зло в людях. Но его работа требовала другого взгляда.

— Жалость — плохой советчик в нашем деле, Варя, — сказал он наконец. — Твоя доброта мешает тебе видеть главное. Один из этих «несчастных» людей подсыпал яд в кружку другому.

Но Варя не слышала мужа. Она поднялась и принялась ходить по комнате. Ей было тесно, душно.

— Я не могу просто сидеть и смотреть, как ты их ломаешь. Им и без того тяжело. Им нужна помощь, понимаешь? Простое человеческое участие и сострадание.

Не говоря больше ни слова, она вышла из комнаты. Через несколько минут Никитин услышал, как она тихо стучит в дверь Клавдии. Он тоже вышел в коридор. Варя стояла с чашкой горячего молока в руках.

— Тетя Клава, — говорила она. — Я вам тут… Возьмите, пожалуйста. Вам нужно успокоиться.

Дверь приоткрылась, и из щели на Варю посмотрели заплаканные, испуганные глаза. Рука женщины неуверенно потянулась к чашке.

— Зачем это? — прошептала она.

— Просто так, — мягко улыбнулась Варя. — Пейте.

Никитин вернулся в комнату. На душе было тяжело. Он понимал, что жена чувствует, и понимал, что это неправильно. Она рушила стену, которую он так старательно выстраивал между собой и ими. Она проявляла сочувствие там, где требовалась холодная отстраненность.

Вечером их ссора вспыхнула с новой силой.

— Ты не должна была этого делать, — сказал он, когда они снова остались одни.

— Делать что? — вскинулась Варя. — Пытаться быть человеком? Проявить сострадание?

— Ты мешаешь следствию! Ты идешь на контакт с подозреваемыми, ты даешь им почувствовать, что ты на их стороне! Они могут начать использовать тебя!

— И пусть! — ее голос дрожал от обиды. — Пусть используют! Может, хоть кому-то станет легче! А ты… ты становишься черствым, Аркадий. Эта работа убивает в тебе все живое. Ты смотришь на них, как на букашек под микроскопом. Они для тебя не люди, а функции: «свидетель», «подозреваемый», «убийца»!

— Да, это так! — жестко ответил он, вставая из-за стола. — Сейчас это именно так! Иначе нельзя! Иначе я не найду того, кто отравил Зубкова. Или ты предлагаешь мне сесть с ними, выпить чаю и пожалеть их всех? И убийцу заодно? Обнять его и сказать: «Я понимаю, жизнь у тебя тяжелая, но людей травить все-таки нехорошо». Так, по-твоему, я должен работать?

— Я хочу, чтобы ты оставался человеком! — крикнула она.

— А я пытаюсь найти нелюдя! — ответил он ей на той же ноте.

Они стояли друг против друга рядом с кроваткой, в которой спала Машенька. Два самых близких человека, разделенные пропастью из долга и сострадания. Он видел среди жильцов убийцу, которого нужно найти и обезвредить. Она видела клубок человеческих трагедий, который нужно было не распутывать, а лечить теплом и добротой. И в этой коммунальной квартире, ставшей для них полем битвы, их любовь проходила самое тяжелое испытание. Они были вдвоем, но никогда еще не были так далеки друг от друга.

Глава 24

Воскрешение из мертвых

Каждый шорох в коридоре, каждый скрип половицы отдавался в напряженных нервах гулким эхом. Круг подозреваемых, казалось, начал медленно, но неотвратимо сужаться. Но Валик Осокина уже был уверен, что эта сужающаяся петля стягивается только на его шее.

Он метался по своей комнате, как зверь в клетке. Его маленькое, заваленное барахлом царство, его крепость внезапно превратилась в мышеловку. Он больше не думал ни о Капитолине, ни о Клаве, ни о Залесском. Он думал только о себе. Потому что теперь, когда в их коммуналке начал официально работать следователь, теперь он уже не сомневался: убийца — он. Валик Осокин.

Эта мысль была липкой и тошнотворной. Он не хотел убивать Зубкова. Он вообще не был способен на такое. Но факты — упрямая вещь. Старик умер. А за несколько дней до этого он, Валик, умыкнул у него из комнаты красивую американскую баночку с таблетками. Он был уверен, что это какое-то дефицитное, дорогое заграничное лекарство, которое Зубкову наверняка без надобности, а вот толкнуть на рынке эту баночку можно очень даже выгодно. А когда старик вдруг умер ночью с хрипами, стонами и мольбой о помощи, Валик сразу вспомнил про эти таблетки. Ему стало страшно до одури. Получается, что Зубков откинул копыта из-за того, что он перестал принимать эти самые таблетки? Он, Валик, своими руками оборвал последнюю ниточку его жизни?

Валик гнал эту мысль из головы, пытался убедить себя, что Зубков умер совсем по другой причине, и он уже почти поверил в это, успокоился и вернулся к прежней жизни, как вдруг земная твердь провалилась под ним, и в коммуналке объявился следователь Никитин. В холодном поту Осокин вспоминал свой второй, еще более страшный промах. Зачем, зачем он, как последний дурак, признался этому следователю в своих делишках? Рассказал про билеты, про толкучку… Он хотел подмазаться, стать полезным, своим. А вместо этого сам сунул голову в петлю правосудия. Теперь у Никитина все сходилось: Осокин — мелкий спекулянт, вор. Он украл у Зубкова таблетки. Не просто украл ценное лекарство, а лишил несчастного больного последнего шанса на жизнь. В суде все это прозвучит как хорошо продуманный план. И все, Валику конец. Вышка.

Паника сжимала его сердце ледяными щупальцами. Нужно было что-то делать. Бежать? Куда? Его найдут за один день. Сидеть и ждать ареста? Это было невыносимо. Оставалось одно — идти к нему. Идти и каяться. Признаться во всем самому. Что украл — да. Но по глупости, по незнанию. Без всякого умысла убить Зубкова.

Его мозг лихорадочно искал оправдания, зацепки, смягчающие обстоятельства. И он вспомнил. Та овчинная жилетка! Старая, но теплая, добротная. Он ведь отдал ее Зубкову просто так, задаром. Помнит, как тот мерз, кутался в какое-то рванье. А Валик посмотрел на него, и ему стало жалко старика. «Держи, отец, грейся, — сказал он тогда. — Не кашляй». Разве убийца так поступит? Нет! Это доказывает, что он не желал ему зла. Наоборот,