Если вы меня слышите. Книга 1 - Елена Ивановна Михалкова Страница 43

Дальше воображение отказывало. Вернее, Саня не позволял ему развернуться.

– У меня дядька чирьи умеет сводить, – неожиданно пробасил Рудной.

В комнате стало тихо.

– Пельменями, что ли? – не выдержал Макар.

Симонцев расхохотался. Шутка была не бог весть какая, но когда он смеялся, страх отступал.

– Он меня научил, – гнул свое Гена. – Надо сучок найти. На доске. Сначала против часовой стрелки водишь пальцем… И говорить надо: «Этому пальцу имени нет». Потом этим же пальцем вокруг чирья надо водить и говорить: «Этой боли имени нет».

– Офигеть, – сказал Макар. – А йодом – не судьба?

– Потом опять сучок обводишь, – упрямо продолжал Рудной. – Говоришь так: «Как сучок засыхает…» И снова вокруг чирья: «Так и боль засыхает». Короче, три раза повторяешь, потом на чирей надо поплевать, а еще три раза через левое плечо. Ну и все.

– Чего все?

– Рассосется он. Без всякого йода. А, только палец – безымянный, – спохватился Рудной. – С другим не сработает.

Макар пошуршал одеялом и заинтересованно спросил:

– Ген, а Ген… Это ты к чему?

Рудной помолчал, шмыгнул носом.

– Пусть скажет, что нарыв сводил. На руке. Слышь, Сань? Ты жаловался, что у тебя нарывает…

У Симонцева действительно на днях вылезло какое-то воспаление под локтем.

– Нарыв сводил – антенной? – уточнил Макар.

– Ага.

В голосе Гены звучало нескрываемое удовлетворение. «Чем мог, помог», – говорила его интонация.

– Как ты себе это представляешь? – устало спросил Симонцев. Он даже не рассердился на Генкин идиотизм.

– Да, Геныч, фантазия у тебя покруче, чем у Жюль Верна…

– У вас, что ли, идеи получше есть? Завтра Кабан припрется, а мы тут как эти. Мне-то чего. А Саньке амба. Он ему эту антенну знаешь куда засунет…

Дав таким образом Симонцеву дополнительный материал для размышлений, Гена пробурчал что-то и захрапел.

– Кабан прижимистый, пожалеет приемник, – утешил Макар.

* * *

Засыпая, Саня решил, что соврет, будто хотел тщательно протереть пыль с радиоприемника. Но когда утром хмурый Кабан пинком открыл дверь в подвал, заготовленные объяснения вылетели у Симонцева из головы. За братом жался к стенке Чума, и стало ясно, что пыль не прокатит.

Зато от страха в Сане прорезался артистизм. Он взглянул на Кабана глазами Даньки из «Неуловимых мстителей» – с честной наивностью. И когда Кабан разинул пасть и заорал, какого лешего они лапали его радио, Саня недоумевающе проговорил:

– Дядь Дим, я фурункул сводил… Просто сучков-то под рукой нету, а антенна – она на сучок здорово похожа, только металлический. А чего, нельзя было? Вы извините тогда, дядь Дим. Я как лучше хотел. И фурункул, кстати, рассасывается, – добавил он, разглядывая локоть.

Кабан осведомился, что за бредятину он несет. С тем же серьезным задумчивым выражением лица Симонцев пересказал про безымянный палец, и про боль, которой больше нет имени, и про поплевать через левое плечо.

Это была такая дичь, глупее которой трудно придумать.

Именно поэтому она сошла за правду.

Кабан рассмотрел нарыв, заставил повторить заговор и пригрозил, что если у приемника после симонцевских манипуляций антенна отвалится, Саня ему все отработает до копейки.

– Конечно, отработаю, дядя Дима, – все с тем же простодушием заверил Симонцев. – Вы простите, я правда не знал, что нельзя.

– А антенну-то зачем выдвинул?

– Ну, я же пальцем по ней водил. Как не протереть-то потом?

– Ну ладно, – поутихнув, сказал Кабан. – Учтите все на будущее: личные вещи мои находятся в полной неприкосновенности. Ясно? В неприкосновенности!

Мальчики мыли личную тарелку Кабана, стирали его личное белье, перестилали его личную постель и оттирали грязь с подошв его личных тапочек. Но все трое в один голос понятливо сказали: «Само собой, дядь Дим!» А Илюшин добавил: «Личное – это святое».

Чума плюхнул на пол коробку с завтраком. Братья вышли. Гена простер руку над бутербродами и термосом и пробубнил:

– Заговариваю все двенадцать болей, все двенадцать хворей, чаек святой, золотой, нас сохрани, от сглаза убереги, обойдет нас беда, да будет так всегда.

– Да будет так всегда, – повторил Симонцев.

– Да будет так всегда, – эхом откликнулся Макар.

Гена уставился на них. Илюшин молча разлил чай, Саня взял свой бутерброд и с аппетитом откусил.

– Надеюсь, хоть сегодня обойдется без загадочек, – сказал он с набитым ртом.

* * *

К чему Симонцев так и не смог привыкнуть, так это к безделью. Его до глубины души поражало, что в перерывах между страшными играми Чумы и дежурствами его сокамерники могли часами просто валяться на койке. Дремать. Почесывать ногу. Гена расчесывался вдохновенно, как обезьяна. «До крови раздерешь – тебя Кабан лечить не будет», – замечал Илюшин.

Макар много рисовал. Но бессистемно и без всякого прогресса. Симонцеву со временем начало казаться, что в некотором отношении рисование Макара эквивалентно почесываниям Рудного.

Наконец, оба с удовольствием пели по вечерам. Макар начинал отбивать ритм. «Задумывая черные дела, – вкрадчиво подводил он голосом так, что Сане становилось не по себе, – на небе ухмыляется луна, а звезды будто мириады стрел». Гена подключался к куплету, и оба хором в полный голос орали: «Я же своей рукою! Сердце твое прикрою! Можешь лететь и не бояться больше ничего!»

Еще пели Цоя и песни из мультфильмов. На этом пересечение музыкальных пристрастий у Макара и Гены заканчивалось. Иногда Макар принимался за Высоцкого. «Все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели», – выводил он с такой тоской, что сжимало сердце. Кроме Высоцкого, Илюшин знал бессчетное количество блатных песен. Он знал про воркутинский снег, про столыпинский вагон, про судьбу воровскую, про наколки-наколочки, черную ленточку, безноженьку, про взяли честного вора, взяли суки-мусора и прости-меня-ты-мать-родная. Гена неизменно просил его исполнить песню, в которой была строчка «Раньше были подвиги в моде беспримерные, а теперь заместо них сиськи безразмерные», но Макар соглашался редко. Одному ему петь было неинтересно.

С появлением Симонцева их повседневная рутина стала меняться.

Во-первых, календарь. Илюшин посмеивался над упорством, с которым Саня заносил в свою скрижаль дни и даты. Однако со временем признал, что в этом есть смысл. Правда, никто из них пока не мог сказать, какой именно.

Во-вторых, Саня быстро подметил, что в подвале он слабеет на глазах. Тренировки с кастрюлями и прочими предметами, которые Чума использовал вместо мяча, не слишком помогали. Невзирая на подколки Макара и Гены, он стал каждый день отжиматься, махать руками и приседать.

Первым к нему подключился Рудной. Глядя, как они вдвоем переваливаются на корточках, точно утята, круг за кругом по периметру камеры, Макар хохотал до слез. По