Восточная прогулка - Марина Серова Страница 39

— Всегда из-за денег, — сказала я, отодвигая тарелку. — Или власти, которая эти деньги приносит. Любовь, идеалы, принципы — это для нас, простых смертных. Для профессионалов ее уровня чувства — это уязвимость, брешь в броне, точка для шантажа. А она не могла себе этого позволить. Она строила карьеру, влияние, благосостояние. Ты был частью этого строительства. Полезной, но заменяемой деталью. А когда деталь начинает скрипеть и угрожать всей конструкции, ее меняют.

Я размышляла, глядя на его сломанное опустошенное лицо, о природе любви в моей профессии. Для меня это было слабостью, дырой в броне, которую мог использовать противник. Я видела, как клиенты теряли бдительность из-за нее, как совершали глупые, смертельные ошибки, доверяя не тем людям. Я сама использовала ее отголоски — обаяние, заигрывание, намек на близость — как инструмент для получения информации, для создания нужного образа. Но никогда не путала инструмент с целью, спектакль с реальностью. Смотреть сейчас на Артема было как смотреть на учебный манекен с вскрытой грудной клеткой: вот здесь сердце, вот здесь оно разорвано в клочья. Ирония ситуации была в том, что я, телохранитель, чья главная задача — сохранять физическую целостность клиента, сейчас занималась душевной хирургией без скальпеля, наркоза и надежды на благополучный исход. Патологоанатом чувств. Цинизм был моим хирургическим халатом, и я носила его легко, потому что иначе давно бы сошла с ума от чужих трагедий.

— Что теперь?

Его вопрос прозвучал глухо, отрешенно, но в нем был уже не страх, а усталость. Бесконечная всепоглощающая усталость от всего: от бегства, от страха, от лжи, от самого себя.

— Теперь мы перестаем бегать.

Я собрала наши грязные тарелки на поднос, оставив пустую липкую поверхность стола между нами чистой. Символично. Старый мир — съеден, переварен, отправлен в мусор. Теперь только голый стол и выбор: лечь на него трупом или превратить в операционный.

— Снайпер не отстанет. Его наняли для работы, и он ее выполнит, потому что это вопрос его профессиональной репутации и, в конце концов, денег. Лидия будет давать ему наши новые координаты, как только мы снова появимся в цифровом поле. Бесконечно бежать — значит бесконечно быть мишенью. Дичью, которую загоняют до изнеможения, а потом все равно настигают. Я устала быть дичью.

Мы вышли в прохладную, пахнущую полем и дизелем ночь. Воздух после спертой тяжелой атмосферы столовой казался ледяным и чистым, как нож. Я открыла дверь машины, он молча сел на пассажирское сиденье. Закрыл дверь с таким глухим щелчком, будто захлопывал крышку гроба. Я обошла капот, скользнув взглядом по стоянке. Ничего. Тишина, нарушаемая только гулом трассы за холмом и далеким лаем собаки. Фуры стояли темными безжизненными громадами. В одной все еще тускло светился экран. Из столовой доносились приглушенные голоса и звон посуды. Никакого движения, никакой слежки, никакого нацеленного на нас внимания. Мы были призраками в этом придорожном мире.

Я завела двигатель. Рев «Поло» был негромким, покорным. Свет фар выхватил из темноты клочок утоптанной земли, жестяную банку, кусок покрышки. Я посмотрела на Артема. Он сидел прямо, откинувшись на подголовник, глядя в лобовое стекло в темноту. В его позе не было прежней согбенности, жалкой податливости. Была каменная неподвижная собранность. Плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. Руки лежали на коленях, пальцы сцеплены, но не в бессилии, а в готовности сжаться в кулаки. Боль не исчезла. Она кристаллизовалась. Превратилась в нечто твердое, острое и холодное внутри его, в стальной стержень, вокруг которого теперь собиралась его личность. Хорошо. Из страдания можно сделать оружие. Из предательства — мотивацию. Из боли — решимость. Он прошел через самый страшный для человека ад — предательство любимого человека. Теперь обычная смертельная опасность от какого-то там снайпера казалась ему просто досадной технической проблемой.

Я вырулила на трассу, включила дальний свет. Полоса асфальта убегала в черноту, разрезая поля, уходя в никуда. Но теперь у нас было направление. Не бегства, а движения к цели.

— Хватит быть дичью, — сказала я больше себе, чем ему. — Пора строить ловушку.

Идея родилась не внезапной вспышкой, а тихим, холодным, абсолютным осознанием. Мы не можем победить его в игре, где он задает правила, контролирует поле, знает все наши ходы. Значит, нужно поменять игру. Взорвать доску. Не убегать от охотника, а заманить его туда, где все его преимущества обратились бы в пыль. Где каждый угол, каждый луч света, каждый звук, каждый шаг будут нашими союзниками. Где он перестанет быть невидимой всезнающей угрозой и станет просто человеком, зашедшим в тупик. Целью.

— Нам нужно место, где мы будем диктовать условия, — продолжила я, вслух обдумывая план, прощупывая его логику. — Место, которое станет его концом. Заброшенное. Изолированное. Сложное для стрельбы на дальние дистанции, чтобы он вынужден был подойти близко. С множеством укрытий, тупиков, уровней, звуковых ловушек. Но такое, куда он придет. Добровольно. Потому что будет уверен, что это его выбор, его победа.

Я уже начала перебирать в уме карту местности, которую изучала еще в Тарасове, а потом и окрестностей Владикавказа. Промзоны на северо-западе, за Тереком. Заброшенные склады бывшего хладокомбината. Старые заводские корпуса кожевенного завода, оставшиеся с советских времен. Нужен был объект с историей, с бетонными лабиринтами, с возможностью контролировать все подходы, с одной-единственной очевидной точкой входа, которая на самом деле будет ловушкой. С местом, где можно устроить засаду, откуда можно контролировать пространство, где звук будет искажаться, а свет — преломляться. Место, которое я смогу изучить заранее до его прихода, пока он еще идет по нарисованному нами следу.

Машина набирала скорость. В темноте за окном мелькали редкие огни одиноких ферм, силуэты спящих деревень. Артем повернул ко мне голову. В свете приборной панели его лицо казалось вырезанным из темного полированного дерева — жесткие тени под скулами, плотно сжатые губы, глубоко посаженные глаза, в которых теперь горел не огонь, а холодное отражение приборных огней.

— Какая ловушка?

В голосе не было ни надежды, ни страха, ни сомнений. Было только ожидание приказа, готовность исполнить. Он стал солдатом. Моим солдатом. И это было именно то, что нам было нужно.

— Такая, которую он сам выберет, — ответила я и почувствовала, как в груди, под ребрами, загорается знакомое холодное ясное пламя азарта. Охотничьего азарта. — Потому что мы дадим ему то, что он хочет. Тебя. Живую, пахнущую кровью приманку. А взамен возьмем все, что у него есть: его уверенность, его планы, его жизнь.

Колеса мягко шуршали