Восточная прогулка - Марина Серова Страница 17

— Пока что, — поправила я, сворачивая на более широкую улицу. — Он не стрелял, потому что не ожидал такого хода. Он ждал, что мы будем прятаться, а мы взяли и уехали. Его алгоритм дал сбой. Но ненадолго. Как только он поймет, что мы сменили транспорт и направление, он начнет искать нас снова. Но теперь у нас появилось время.

Я смотрела на дорогу, но мысли были далеко. Провал маскировки, та самая бликующая крыша, невероятная скорость перемещения снайпера — все это складывалось в единую ужасающую картину. Это был не одиночка. Это была система. И чтобы выжить, нужно было не просто убегать. Нужно было найти способ взломать эту систему. Или уничтожить того, кто ей управляет.

Но для начала нужно было найти нору. Место, где можно было перевести дух, подумать и… начать охоту самим. Потому что бегство кончилось. Начиналась война.

Глава 8

Ледяная ярость была тихой и беззвучной, как работа глубинного насоса где-то в недрах сознания. Она выжигала остатки сомнений, оставляя после себя только холодную, отполированную до бритвенной остроты решимость. Мы вырвались. Сидели в теплом салоне угнанного внедорожника, мотор урчал под капотом ровным, глухим басом. Но это была победа не над снайпером, а над собственной инерцией. Я вела нас по самому очевидному, самому логичному пути — пути бегства, который он уже прочитал, как дешевый детектив. Провал тактики хамелеона на том перекрестке у сквера был не поражением. Это был сигнал, выстрел стартового пистолета. Сигнал к тому, чтобы сломать шаблон, выйти за рамки своей же профессии. Единственное, что не может просчитать даже самый совершенный алгоритм, даже самый хладнокровный профессионал, — это чистый, беспримесный, отчаянный экспромт. Тот самый, что рождается не в голове, а в спинном мозгу, в сжатых кулаках, в инстинктивном рывке к чужой машине, когда все другие двери захлопнулись. Поражение — это когда ты сдаешься. А когда ты, осознав провал старой игры, берешь и меняешь саму игровую доску — это не поражение. Это единственный шанс выиграть войну, проиграв все предыдущие битвы.

Мотор работал ровно. Я держала скорость чуть выше разрешенной, но не настолько, чтобы маячить в потоке как цель для ДПС. Сейчас наша задача была не лихачить, а раствориться, стать еще одной серой иномаркой в нескончаемой реке металла, текущей по венам города. Мы выехали на широкий проспект, ведущий в сторону центра. Мой затылок ныл от воображаемого прицельного перекрестия. Он был где-то там. Не стрелял. Ждал. И это беспокоило больше, чем выстрел.

Я украдкой посмотрела на Артема в зеркало. Он сидел, уставившись в окно, его пальцы теребили край скомканного анорака на коленях. Шок от двух покушений начинал отступать, и на его лице проступало нечто новое — не страх, а глубокая, растерянная усталость. Он только что стал соучастником уголовного преступления. И ему теперь предстояло это осознать.

— Ты слишком чисто выглядишь для угонщика, — сказала я, и в голосе моем прозвучала та самая, требуемая заданием ирония. — Ни тебе татуировок на лице, ни матерного визга, ни лихого заноса на повороте. Скажи, у тебя в голове сейчас идет суд? Ты вспоминаешь статью 166 УК РФ и подсчитываешь срок? Расслабься. В данном конкретном случае твое соучастие в угоне — это смягчающее обстоятельство. Для прокурора. Потому что докажет, что ты был не в себе, под дулом пистолета маньячки-телохранительши. А для снайпера на крыше мы с тобой уже давно одна цель. И статья у него в уставе всего одна: ликвидация. Без срока давности.

Он медленно повернул голову.

— Это не смешно.

— А я и не шучу, — парировала я, резко перестраиваясь в другой ряд, чтобы избежать медленно ползущего мусоровоза. — Я констатирую факт. Твои моральные дилеммы, Артем, прекрасны и очень трогательны. Их надо беречь, как музейный экспонат. Но складывать их нужно на ту самую полку в голове, где лежат воспоминания о детских страхах под кроватью. Потому что здесь и сейчас они сродни мыслям о том, правильно ли ты держишь вилку, пока на тебя несется голодный лев. Выживешь — успеешь все обсудить с адвокатом и с самим собой. На свободе.

Он промолчал, снова уткнувшись в окно. Его молчание было красноречивее любых слов. В нем читалось горькое осознание того, что мир, в который он попал, не имеет ничего общего с миром его статей. Здесь правила писали не юристы, а те, у кого в руках было оружие. И я, со своим револьвером в кобуре на бедре, была частью этого нового, жестокого порядка. Единственным его шансом в нем выжить.

Чтобы отвлечь его и себя от давящих мыслей, я решила действовать по плану. Снаряжение. Маскировка. Мы были в движении, и наш образ нужно было адаптировать. Я одной рукой стащила с себя черную бейсболку и натянула на голову капюшон серой толстовки, собрав волосы внутрь. Теперь в зеркале заднего вида я видела не девушку в кепке, а неопрятную студентку или курьершу в толстовке с невнятным логотипом. Мелочь, но каждая мелочь — штрих в портрете, который не должен сложиться в узнаваемое лицо. В кармане сумки я нащупала холодную рукоять пистолета в его плоской, почти неощутимой кобуре из софтшелла. Он был на месте. Мой главный, последний аргумент в споре с миром. Я мысленно поблагодарила себя за то, что положила его в сумку, когда спускалась с места выстрела. Снаряжение было уличным, практичным, универсальным. Ничего тактического, ничего, что могло бы привлечь взгляд. Оно символизировало не скрытность хамелеона, а готовность к агрессивному уличному прорыву. Быть серой мышью, которая в любой момент может пустить в ход зубы.

— Пригнись чуть ниже, — скомандовала я, уже видя впереди развилку. — Сейчас начнется интересное. Прямые, открытые магистрали — наш смертельный враг. Значит, будем резать город по живому, через его дворы и артерии второго порядка. Забудь про комфорт. Держись.

Я резко свернула с проспекта в первый же поворот, ведущий вглубь спального района. Узкие улочки, машины, припаркованные впритык с двух сторон. Я вела внедорожник быстро, но плавно, стараясь не допускать резких, рвущих шаблон движений. Резкие торможения, визг шин — все это маяки. Нужно было быть частью фона, но при этом постоянно менять фон, не давая зацепиться взгляду, который, я была уверена, уже ищет нас сверху. Мой взгляд сканировал не только дорогу, но и крыши хрущевок, чердачные окна. Убежища здесь были, но и угрозы тоже. Каждый перекресток, каждый открытый участок