Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 61

«Имена у них, у цыган, странные – ишь, баба Вася! И пацан, кажись, ворованный – белобрысенький, не чета ей – вон черны кудри распустила!» – подумала женщина с мешком, увидев Егорку без панамки. – «Хотя нет, кожа-то у него смуглая, цыганская!» – маялась женщина.

Пароход, набрав крейсерскую скорость, ритмично работал, не делая ни резких поворотов, ни стуча на стыках рельсов колесами, как паровоз, ни подпрыгивая на ухабах, как телега, плавно шел против сильного течения, убаюкивал. И женщина с мешком, со сползшимся платком на глаза, совсем было уже уснула, ослабив цепкость рук, и, мешок, почувствовав свободу, начал, так же как и платок, предательски сползать на пол. Женщина вовремя спохватилась, подхватила его и вдруг услышала голос:

– Женщина, ставьте мешок рядом с нашим чемоданом, пока место есть! А то дорога слишком долгой покажется с ним на коленях.

Неопределенного возраста мужик, сидящий рядом, беззвучно усмехнулся в бороду.

– Она уже, считай, двое суток не ест, не спит, сидит обнявшись с ним!

– А тибе чаво? – встрепенулась женщина.

– Чаво-чаво, расчавокалась! Не позорься! Говори правильно! А то девушка приезжая подумает, что у нас тут все так говорят. А у нас, в Сибири, самый чистый русский язык. Это в Москве – акают, а в Вологде – окают, а на Волге – чавокают, – поняв, что его слушают, начал, не торопясь, рассуждать мужик.

– Так, значит, ты оттудова? – Женщина попыталась отодвинуться от мужика.

– Откуда оттудова?! Отсюдова я, – передразнивая, сказал мужик. – Просто у нас в Нарыме разный люд бывал. С людьми разговаривал, а не сидел, как ты с мешком.

– Я знаю. Мы сами отсюда. Из Варгатёра, – сказала Антонина.

– Так это еще за Колпашево плыть.

– Да здесь были с сыном по делам, – улыбнулась Антонина.

– У бабы Васи, – сказал громко Егорка.

– У хорошей женщины были в гостях. Василисой Васильевной зовут, живет в поселке леспромхоза… Не присмотрите за ребенком – кипятка наберу? – спросила Антонина.

– Как не присмотреть? Присмотрим, – сказал неопределенного возраста мужик и, взглянув на женщину с мешком, усмехнулся в бороду.

После чая потянуло в сон, и Антонина с Егоркой растянулись на пальто, подсунув под головы чемодан вместо подушки. Для Егорки чемодан был подушкой неподходящей, он опустился на мягкую мамину руку и уснул. А Антонине в самый раз, и она, несмотря на продолжающийся еще день, крепко уснула. И снился сон про прошлую её жизнь.

14

В конце октября день в сибирских широтах стремительно шел на убыль, и это было особенно заметно по вечерам. Летом, когда Антонина с Шурой возвращались по не освещающимся фонарями закоулкам домой, если уже и не светило солнце, но было еще совсем светло – это же не тропические широты, где черная тьма приходит сразу за уходящим за горизонт светилом. А в октябре уже было все по-другому. Особенно в тот час, когда Шура выходила на работу во вторую смену и закрывала гастроном.

В те дни, а точнее, в вечера, если сестру не провожал Александр Федорович, Антонина задерживалась на работе насколько это можно было сделать, а потом ждала сестру в привычном уже для них месте, на Красном проспекте, который хоть не ярко, но освещался уличными фонарями и по которому даже в столь поздний час спешили прохожие.

Вот и в тот злополучный вечер, который резко изменил их жизнь, Антонина с Шурой встретились на Красном проспекте и поспешили домой, на съемный угол, к которому они уже привыкли за столько лет так, что называли его своим «домом».

Большие перемены в жизни только на первый, не посвященный со стороны взгляд происходят резко и неожиданно. Но на самом деле это не так. Перемены в жизни Шуры и Антонины уже назревали давно, им были уже сделаны предложения «руки и сердца», и оставалось только за формальным заключением брака, за свадьбой, после которой они должны были разъехаться со съемного угла: Шура – в комнату Александра Федоровича, которую ему уже выделили от завода, но в которую Шура пока не переезжала, и даже не по причине того, что брак был еще не зарегистрирован – в конце концов, Александр Федорович мог пока поспать и отдельно, на полу, а из-за Тони. Шуре очень не хотелось оставлять сестру одну в съемном угле – было у нее какое-то нехорошее предчувствие из-за тех странных знаков внимания, которые, особенно в последнее время, стали уделять её сестре и сама хозяйка дома, и её младший сын. Взять хотя бы эту историю с дареными туфлями, которые Тоня так категорически не стала носить и которые, сказав, что унесут туфли на работу, Шура с Тоней выбросили в Обь…

Так вот, в тот вечер, лишь свернув с Красного проспекта в темные закоулки, Шура боковым зрением заметила странную фигуру, которая двигалась на отдалении от них, но на видимом расстоянии. Шура толкнула в плечо сестру, приложила палец к губам: «Тс-с!», сделала вид, что в туфлю что-то попало, наклонилась, посмотрела назад – никого не увидела, для блезира вытряхнула туфлю, надела её, и они пошли дальше. Когда дошли до первого переулка, который был им и вовсе не по пути, они свернули в него, быстро пробежав несколько домов, они остановились, присели за узким палисадником из штакетника, затаились – никого не было.

– Показалось, – шепотом произнесла Шура. Но на привычный маршрут они возвращаться не стали, решили дальше пройти по переулку и свернуть на параллельную улочку. В этих не хоженых ими местах, казалось, было еще темней, и сердца их бились сильней, но не только от страха, но и от того, что они просто так сдаваться не хотели, были готовы к борьбе за свою жизнь.

– Если что – громко кричи, выйти навряд ли кто выйдет, но… И бей каблуком, старайся в глаз! – шепотом поучала сестру Шура.

– Как? – спросила Антонина.

– А вот так: сними туфлю, зажми в руке за носок и бей со всего маху!

Теперь замерла Антонина:

– Тс-с! – Она поднесла палец к губам.

Они уже в открытую смотрели назад, но в такой кромешной тьме разве что-нибудь разглядишь?

– Видела? – еле слышно спросила Шура.

Антонина закивала головой.

– В капюшоне, в плащ-палатке! – так же еле слышно произнесла она.

– Так дождя же нет! Значит…

И они побежали, уже не разбирая дороги и не опасаясь больше никого, только лишь бы оторваться от преследования. Они петляли по улочкам-переулкам, и вдруг из-за туч вышла