Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 50

– Я такой суп есть не буду, – сказал, насупившись, Егорка.

– Это почему? Будет вкусный, наваристый, – улыбался истопник.

– Жалко лягух… жабу, – поправился Егорка.

Целый день Антонина помогала Василисе Васильевне на кухне готовить, стоять на раздаче в столовой, а в промежутках между готовкой и раздачей мыла посуду, отдраивала ножом, поливая кипятком из чайника, до белизны деревянные столы, подметала. Егорка был здесь же, во что-то самостоятельно играл, а когда уставал, Антонина укладывала его на лавку отдохнуть, подкладывая для мягкости телогрейку, висящую при входе на кухню с улицы. А сама, заглаживая вину, «пахала», не жалея сил, да так уработалась, что, придя в барак, сразу уложила спать сына и сама прилегла рядом. И словно провалилась в сон. И снилась ей прошлая городская жизнь.

8

Очень часто крутые перемены в жизни начинаются, казалось бы, совсем с незначительных, на первый взгляд, событий, которые, как детонатор, воспламеняют мощный заряд, который рушит старую, устоявшуюся уже годами жизнь.

У Шуры случился скандал на работе: среднего возраста невзрачная бабенка, новоявленная работница отдела технического контроля, до этого долгое время работавшая токарем в цехе, вдруг ни с того ни с сего приревновала своего мужа, токаря того же цеха, к красивой официантке.

– Что ты ходишь тут, задом водишь, неси быстрее компот! – грубо сказала бабенка, высокомерно посмотрев сначала на Шуру, потом на своего мужи, будто говоря: «Смотри, как я, новая сотрудница ОТК, её, „подносчицу“, белокурую пустышку, уделала!»

Может, это была и не только ревность, а еще и утверждение своего нового статуса в жизни, но Шура в этих психологических хитросплетениях разбираться не хотела, она просто пришла в ярость, и компот, который она должна была принести, неизбежно бы оказался вылитым на голову той бабенке, но старшая официантка вовремя перехватила поднос у Шуры, видя её раскрасневшееся лицо и глаза, искрящиеся ненавистью, а Шура сорвала с себя белоснежный фартук, скомкала его, бросив на стол раздачи и выскочила сначала в коридор, ведущий на улицу, по которому на кухню доставлялись продукты для готовки, а потом и вовсе вышла на крыльцо. На крыльце она облегчила душу слезами и матами, которым научилась еще в Севлагере, успокоилась и, успокоившись, поняла, как надоела ей эта работа, как надоела эта заводская жизнь: от звонка до звонка. И поняла, что никто другой за нее эту проблему решать не будет. И, если бы в это время был кто-то рядом с папиросами, она бы, наверное, смяла папиросину крест-накрест и, сунув в рот, прикурила, а прикурив, сделала бы глубокую, жадную затяжку, как это делали бывалые женщины-зэка. Но рядом никого не было, да и порыв закурить был всего лишь порывом, потому как Шура в жизни никогда не курила, даже там, в лагере…

«И почему же я так отчетливо вспомнила лагерь? – подумала она. – Не потому ли, что вся моя нынешняя жизнь с работой на заводе, жизнью на съемной квартире, где шаг за занавеску или громкий смех является уже преступлением, и чтобы запеть любимую песню нужно уходить на пристань или на улицы города». И Шура ясно осознала, что она поняла и приняла этот самый большой из всех городов, в которых она бывала, и самый красивый город, с величавым оперным театром, в который они с Тоней за столько лет так и не сходили, а вот принял ли город её, она узнает в ближайшее время. И Шура легко, словно сбросила непомерную тяжесть, сбежала по крыльцу и направилась в отдел кадров писать заявление на увольнение, но её окрикнул шеф-повар Александр, который в это время вышел на крыльцо.

– Ну, куда ты пойдешь? Здесь сытно, уже все знакомо, – спокойно, не повышая голоса, уговаривал остаться Александр.

– А куда глаза глядят! – отвечала Шура.

– Ну, ты же знаешь, как я к тебе отношусь!

– Как?! – задорно спросила Шура.

– Люблю.

– Это признание, чтобы я осталась? Не-ет, не сработает, Александр Федорович.

– Ладно, возьми сегодня отгул, я скажу заведующей. А завтра снова поговорим.

– Не будет никакого «завтра» – сегодня напишу заявление, отработаю две недели – и прощайте, Александр Федорович…

Шура сходила в отдел кадров, написала заявление на увольнение, но на рабочее место вернулась лишь для того, чтобы переодеться – решила воспользоваться предоставленным отгулом. Привычно, показав пропуск, прошла через проходную завода, привычно быстро выскочила на улицу, ноги сами, по привычке, направились было к съемному жилью, но тут Шура остановилась, на мгновение почувствовала легкую пустоту и неуверенность, но вместе с тем и эфемерную, ни с чем не сравнимую радость свободы и она, гордо вскинув голову и еще больше распрямив спину, направилась на центральную улицу города, Красный проспект. И город с радостью встретил молодую, красивую женщину. Ведь ни один большой красивый город не может обойтись без молодых, красивых женщин. И Шура шла, распустив кудрявые белые волосы, которые рассыпались по плечам, шла, уверенно постукивая набитыми каблучками. И яркое солнце освещало ей путь, а встречные прохожие оглядывались: «Кто это?! Откуда она такая?! Уж не с Москвы ли?! А может, даже из-за границы?! Ведь вернулся же из скитаний сам Александр Вертинский, песни которого звучат по всей стране!» И, словно в подтверждение этих мыслей, из открытого окна полилась песня:

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,

Когда поет и плачет океан

И гонит в ослепительной лазури

Птиц дальних караван…

В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,

Когда у вас на сердце тишина,

Вы, брови темно-синие нахмурив,

Тоскуете одна…

Слышен был скрежет иголки проигрывателя по заезженной пластинке, но музыка, голос и слова были божественными, будоражившими душу. И песня еще долго звучала в Шуриной голове, пока она шла по Красному проспекту, чуть-чуть покачиваясь, словно танцуя танго:

В опаловом и лунном Сингапуре, в бури,

Когда под ветром ломится банан,

Вы грезите всю ночь на желтой шкуре

Под вопли обезьян.

В опаловом и лунном Сингапуре, в бури,

Запястьями и кольцами звеня,

Магнолия тропической лазури,

Вы любите меня.

Она шла, пока не дошла до главной площади города: справа возвышался, словно храм с огромным куполом, театр оперы и балета, слева – магазинные ряды. Поющая душа повела Шуру на ту сторону площади, к театру, куда с её внешностью и певучестью был, наверное, шанс устроиться сначала в массовку, а потом уже, после учебы, возможно, и на отдельные роли,