Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев Страница 41

Увидев Шамсиева, Трифонов сунул ручку в ячейку письменного прибора и, сдвинув в сторону бумаги, предложил следователю сесть. В его движениях, взгляде чувствовалась настороженность.

– Ну, что? – пытался улыбнуться он, но улыбка у него не получилась, вместо нее на губах промелькнуло что-то жалкое, беспомощное, лишь напоминающее улыбку. – Увиделся с Ильей Ефимовичем? Что он сказал?

Шамсиев чуть помедлил с ответом. Казалось, он просто щадил сломленного работой и временем прокурора.

– Не знаю, Александр Петрович, обрадует ли вас мое сообщение, – произнес он задумчиво, видя, что прокурор нервничает, нетерпеливо ждет, что он скажет, – но Аристову, оказывается, все-таки убил Борин. Он только что рассказал мне обо всем в присутствии своей бывшей жены, той самой загадочной женщины, преследовавшей меня… Вот его письменное признание, оно адресовано вам лично.

Следователь протянул Трифонову полученное от Борина послание.

Чуть побледнев, Трифонов взял конверт, вскрыл его дрожащими руками и, вынув находившееся внутри письмо, углубился в чтение, едва заметно шевеля бледными тонкими губами.

Наблюдая за ним, Шамсиев отчетливо видел и как бы даже переживал его внутреннее состояние, словно бы сейчас не Трифонов, а он сам был прокурором этого города, сам потратил более месяца на бесплодные поиски преступника, верил в известного, уважаемого всеми человека и сам теперь читал эти горькие признания, прямо противоречащие его вере и убеждениям. Видел, как подергивалось веко прокурора, как сдвигались в напряжении и расходились удивленно брови на переносице, как загорались, тускнели и временами наливались животным страхом его глаза под стеклами очков. Но он, видя это, не торжествовал, не ликовал, испытывая внутреннее упоение от правоты своего дела, а скорее сочувствовал этому задавленному пятой горкома неудачнику, понимая, в каком неловком положении оказался тот из-за излишней своей доверчивости и нерешительности.

Дочитав письмо, Трифонов медленно положил его на стол, посидел некоторое время в задумчивости, затем, подняв потухшие глаза, посмотрел на следователя как-то робко и стыдливо, словно напроказивший ученик на своего учителя, и сказал тихим, упавшим голосом:

– Что же делать теперь, Булат Галимович?

– Я лично ничего не собираюсь делать, – пожал плечами следователь после короткого молчания. – Я отстранен от следствия, вы это хорошо знаете. Вам же, я думаю, надо, не теряя времени, взять с собой толкового следователя и ехать к Борину, допросить его хорошенько, пока он жив… Да, есть у вас магнитофон?

– Найдется, – с надеждой посмотрел на него прокурор.

– Тогда прихватите и его. Если вам удастся записать показания Борина на магнитную ленту, то ничего лучшего и не придумаешь. Ведь Борина после смерти никто уже не воскресит… Моя беседа с ним носила неофициальный характер, а протокол допроса и звукозапись имели бы доказательственную силу. Что касается ваших ошибок на первоначальной стадии следствия, то не беспокойтесь. Преступление раскрыто, Борин сделал вам признание, и теперь вы себя полностью реабилитируете.

– А вы как же?

– Моя судьба, Александр Петрович, предрешена, и я не собираюсь ни перед кем оправдываться… – сказал холодно следователь, поднимаясь из-за стола. – Пойду, пожалуй. Завтра в путь-дорогу, надо подготовиться, собраться…

– Нет, нет, подождите, я позвоню сейчас в Москву, объясню им все! – схватился было за телефонную трубку Трифонов, но Шамсиев решительным жестом остановил его.

– Вы напрасно теряете время, Александр Петрович. Состояние Ильи Ефимовича критическое, с ним в любое время может случиться непоправимое. Так что поспешите! А я займусь своими делами. Сегодня должен приехать Вахрамеев. Если увидите его, скажите, пусть заглянет ко мне.

Видя, что следователь решительно настроен уйти, Трифонов вышел из-за стола и встал посредине кабинета с открытым ртом, как бы не зная, что делать дальше, о чем говорить.

– Не вешайте носа! – подбодрил его Шамсиев. – Все хорошо, что хорошо кончается. А за меня не беспокойтесь! Я сумею привести в порядок свои дела!

Прокурор протянул ему руку, согласно кивнув в ответ, и улыбнулся чуть натянуто, неуверенно, и лишь когда Шамсиев стал выходить из кабинета, словно бы опомнился, произнеся ему вслед искренне и негромко:

– Спасибо вам за все, Булат Галимович! Простите, если что…

Как ни удивительно, на улице Шамсиев ощутил непривычную легкость во всем теле, какую-то вольность души и мыслей. Эти ощущения в нем вызывала, вероятно, еще и несколько необычная для лета погода.

Жара с прошлой ночи спала, стало прохладнее. Свежий, шальной ветер резво гонял по сизому небу густые, сероватые облака, с шумом раскачивал кроны ветвистых деревьев, набрасывался словно подвыпивший хулиган на шагавших по улице женщин, заставляя их бежать, смеясь и поджимая подолы юбок и платьев.

И Шамсиеву тоже вдруг захотелось, забыв про все свои невзгоды, уподобиться этому беспечному шальному ветру, пройтись вольным бегом по улицам, почувствовать себя вольным гражданином вольного города.

С начала дня мысли его не раз возвращались к событиям прошлой ночи, к Луизе, к их первой интимной близости в покоях тихого просторного особняка. И теперь, когда с плеч его пали тяготы прошлых дней, когда он почувствовал себя совершенно свободным, желание увидеть ее сразу встало на первое место.

– Пойду, найду ее, приглашу в ресторан. Посидим, обговорим все, – решил он, чувствуя, что без встречи с ней сегодня ему не уснуть и не обрести покоя…

Автобус довез его до знакомого кафе.

Входя, он почувствовал, как взволнованно забилось у него сердце. И это было волнение перед встречей с близким человеком – в этом Шамсиев просто вынужден был себе признаться. И признавшись, он не ощутил ни стыда за свою слабость, ни сожаления.

В кафе сидело с десяток посетителей, занятых едой и разговорами, и он подумал: Луиза, наверное, уже успела их обслужить и, пользуясь наступившей паузой, отдыхает где-нибудь в укромном уголочке.

Он сел за столик и стал ждать.

Вскоре со стороны кухни вышла чернявая девчушка в коротеньком платьице и чепчике – и Шамсиев машинально улыбнулся ей, приняв ее за Луизу, но, вглядевшись в нее, он понял, что это не Луиза, и улыбка на его лице растаяла, сменившись недоуменным выражением.

Девушка, видимо, не замечая ни его улыбки, ни недоумения, как ни в чем не бывало подошла к столику, поздоровалась лениво и спросила, держа наготове карандаш и блокнотик:

– Что будете есть?

– А Луиза что, отдыхает сегодня? – спросил отвлеченно Шамсиев.

– Луиза? – переспросила девушка. – Она у нас теперь не работает.

– Как не работает? – нахмурился следователь.