Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 41

Баржу приволок в затон толкач и оставил там под загрузку – плоты гнать против течения – что воду в ступе толочь. Хотя плоты они тоже вязали, сплавляли древесину по течению и в Салехард, и другие поселки, стоявшие на Оби вниз по течению, где своей тайги уже было мало, так, редколесье, где поюжнее. А древесина нужна была и для деревянных тротуаров, и для центральных улиц – спиленными кружками бревен вместо камней утрамбовывали проезжую часть, и для дров – отопление практически повсеместно было печным. А на баржах лес отправляли вверх по течению, в крупные города, например в тот же Новосибирск…

Так вот, вместо того чтобы в выходной расслабиться, попить разбавленного спирта, который был доставлен на той же барже, что и солярка с маслом, или идти на рыбалку, Николай занялся с утра своим «студебеккером» – слил старое масло, и тут нарисовалась Василиса Васильевна, грузная, уже в возрасте женщина с тяжелой одышкой, но удивительно всё знающая и умеющая: на ней была и готовка, и хозяйственно-снабженческие дела, и кадровые. Рассказывали, что в молодости у нее были и муж, и дети. Муж давно погиб на рыбалке, провалившись на реке под лед, выросшие дети уехали в город учиться – так там и остались, а она как будто проросла в эту землю, в этот леспромхоз.

– Николай, я вчера совсем замоталась, запамятовала сказать, что сегодня новая учетчица к нам в леспромхоз прибывает. Встретить бы её надо на пристани. Пароход уже скоро будет.

Николай молча продолжал закручивать гайку.

– Ну, Николай Петрович, мне больше некого просить… Ну, как я могла вчера забыть? – вздохнула Василиса Васильевна. – А учетчица молодая, да еще с ребенком, сама к нам дорогу не найдет.

Николай вылез из-под машины, сплюнул на землю и, взяв тряпку, начал протирать руки:

– Ладно, сейчас масло залью и поеду. – Он знал, что Василиса – так её звали за глаза – без дела никого ничего ни у кого не просит. И знал, что в долгу не останется. И к его просьбам отнесётся с вниманием – ведь выбила же на Большой земле новый комплект ключей для его «студебеккера»? Выбила! И красочки бы вертолётной у неё попросить – подкрасить ободранный и уже начинающий ржаветь капот…

Когда Антонина села наконец-то в кабину, захлопнув осторожно дверцу, шофер врубил первую скорость и нажал на удобную педаль газа. «Студебеккер» послушно взревел и, плавно набирая скорость, двинулся по привычной ему и совсем нестрашной для трехосного вездехода дороге назад к пристани. Но скорость его была всё же невелика, он плавно погружался в глубокие ямы, наполненные густой жижей, так же плавно и легко их преодолевал и ехал дальше. От этого ровного гудения мотора и плавного покачивания Егорка, прижавшись к маме, быстро уснул. Антонина опустила его на свои ноги и прикрыла его, оберегая от падения и от всех других невзгод своей тяжелой ширококостной, но нежной рукой.

Шофер, понимая, что учётчица с сыном, тащась с таким тяжелым чемоданом по жуткому бездорожью, вымотались, с разговорами не лез и выкурил только одну папиросу, выпуская едкий дым в открытое окно.

Антонина склонилась над Егоркой, подложила под голову руку на торец стоящего чемодана и тоже крепко уснула.

4

Последним пароходом Тоня прибыла на городскую пристань Новосибирска. Но огромный город, в сравнении с её деревней, не был чужим – она здесь родилась девятнадцать с половиной лет назад.

До колхозов крестьянские люди были свободны. Весной, летом и осенью жили в деревне, занимались сельским трудом, в свободное время рыбачили на озерах и Оби, ходили или ездили на своих лошадях в тайгу, где охотились и заготавливали ягоду, грибы и кедровый орех, а с последним пароходом, как сейчас Тоня, отбывали на зимние заработки в Новониколаевск, ныне Новосибирск, оставляя свои дома, подросших детей и хозяйства под присмотр старшего поколения – дедов и бабок, еще крепких, работящих, но уже нелегких на подъем, да и заработавших уже все своё, – пусть теперь их дети поработают всласть. В городе мужики работали на стройках – город рос, как на дрожжах. Сначала рубили топорами избы, потом дома и поболее, а когда пришло время каменного строительства – обучились класть кирпичи, штукатурить эти здания изнутри и снаружи. А женщины торговали на рынках, продавая излишки продуктов: масла, сыра, сала и дары тайги, озер и рек: орехи, ягоды, сушеные грибы, копченую и вяленую рыбу и дичину. А были такие мастера, что изготавливали колбасы из натурального мяса. Вкус у этих колбас был изумительным – как говорят, пальчики оближешь…

Вот в один такой приезд на заработки молодых еще родителей – маме было двадцать семь, а отцу и вовсе на год меньше, и родилась Антонина. В метриках так было и записано: дата рождения – второе марта тысяча девятьсот двадцать седьмого года; место рождения – город Новосибирск.

На пристани её уже ждала Шура. Тоня не видела сестру несколько лет, с осени сорок третьего, когда её арестовали, и потому и невероятно сильно обрадовалась своей роднулечке – последней живой душе в их семье, и удивилась той перемене, которая произошла и во внешности, и в поведении сестры. Шура из крепкой деревенской девки, которая могла и мешок картошки вскинуть на плечо, и косить широко, размашисто по-мужски, и была шумно-смешлива-говорлива: что в душе и в голове, то и на языке и, казалось, ничего и никого не боявшейся, вдруг, словно городское пальто, застёгнутое до самого горла, оберегавшее от непогоды хрупкое тело, запахнула свою добрую душу для окружающего мира, который она так наивно, безоглядно любила и который оказался вдруг таким непонятно почему жестоким. И взгляд её, некогда озорно светившийся небесной синевой, вдруг поблек, становясь иногда выцветшим – белесым и совсем уже безрадостным, если не сказать – безжизненным. И слов не было. Сестры крепко обнялись и долго стояли, выплакивая всё, что накопилось за эти годы.

Потом, обнявшись, как в детстве, словно боясь потерять друг друга, они двинулись с пристани.

– А картошка? – спохватилась Тоня.

– Какая картошка? – переспросила Шура. – А, мешок, да накормлю я тебя, – улыбнулась она.

– Нет, это же моя зарплата – надо забрать, – сказала Тоня.

– Трудодни? – спросила Шура.

– Денег в колхозе нет, вот и выдали картошкой, – сказала Тоня.

Шура пристально посмотрела на сестрёнку:

– Не