Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 38

– Пятнадцать, – всхлипывая, поправила председателя Антонина.

– Пятнадцать, – сказал председатель. – Это когда я заступил на должность? В сорок втором, сразу после госпиталя. – Председатель кивнул на пустой рукав гимнастерки.

– В сорок втором. Тогда еще все были живы. Алексей только без вести пропал. Братик наш. И отец был дома – его в сорок третьем призвали, и Шурка была еще в деревне, и мама, а теперь у меня никого здесь больше нет. Ни-ко-го! – И Антонина, уже не стесняясь, заревела в голос.

Председатель вспомнил своего друга Алексея, который пропал в сорок первом, во время контрнаступления под Москвой, вытряхнул из пачки папиросу, сунул её в рот, смял единственной рукой в гармошку и, прижав культей спичечный коробок к столу, чиркнул спичкой. Когда огонек разгорелся, прикурил папиросу. Махнул кистью руки, гася спичку, сделал глубокую затяжку, от которой немного поперхнулся. Выпустив дым, он прокашлялся, сказал:

– Возьми, сестрёнка, сегодня отгул, сходи на кладбище – тетю Машу попроведуй, а завтра будем решать.

Учетчица ушла, а председатель откинулся на спинку единственного в конторе стула и вспомнил, как он в сорок втором уговаривал Тоньку стать счетоводом в колхозе, а она совсем еще застенчивый, по сути, ребенок, только-только окончивший успешно семилетку, пряталась от смущения за большой печкой.

– Тоня, ну, не ко мне же пришли, выйди послушай – все-таки председатель, а не кто другой с тобой разговаривает, – говорила тогда Мария Игнатьевна…

Антонина стояла у свежего холмика земли, прислонившись к белому стволу березки, зеленые листья которой уже начинали играть золотыми сентябрьскими красками. Стояла и беззвучно ревела, сиротливо содрогаясь всем телом. Стало легче, глубоко вздохнула, внимательно, уже прощаясь, осмотрелась по сторонам, запоминая расположение маминой могилки, чтобы можно было её потом быстро разыскать. Деревенский погост хоть был еще небольшим, но на нем за полсотни лет, с момента основания деревни, было похоронено уже немало людей. И все они были близкие или дальние, но родственники. Мамина могилка была на краю пологого холма, на котором располагалось кладбище, и отсюда была видна и тихая река Чая с прозрачной водой цвета байхового черного чая, и Круглое озеро, которое вместе с рекой являлись естественными границами деревни, а дальше за рекой уходила под самый горизонт вечнозеленая тайга. Антонина не помнила, но брат Алексей, которого все почему-то звали Лёня, который был старше нее на семь лет, и сестрёнка Шурка, которая была старше нее на три года, рассказывали, как еще до колхоза, в той свободной, счастливой жизни, после уборочной они всей семьей на лошадях уезжали в тайгу, где собирали грибы и бруснику, а с конца сентября – и кедровый орех. Маленькая Тонька, увидев, как отец тяжелой березовой колотушкой с четырехметровым черенком, приставив конец к комлю ствола, лупил, как молотом, по стволу кедра, с вершины которого, словно с небес, сыпались смоляные молодые шишки, тоже пыталась помогать отцу и матери с сестренкой, которые собирали эти шишки под огромным деревом. Пыталась помогать и брату, который карабкался по толстому стволу, чтобы сорвать крепко сидящие, не поддающиеся колотушке шишки, неумело подсаживая его на дерево. И однажды у нее что-то получилось – она сама нашла в брусничнике свежую кедровую шишку и закричала:

– Мама, папа, я пыхку нашла!

И от радости прижала «пыхку» к своей кофте, испачкав руки и кофту в смоле, которую мама потом так отстирать и не смогла. Хорошо, хоть ручки отмыли.

Антонина посмотрела на свои руки и грустно улыбнулась.

На следующий день в конторе Тоня увидела троюродную сестру Лошкарёву Верку, которая жила с родителями на другой стороне широкой деревенской улицы. Верка от стеснения стояла у самой двери конторы, перегородив вход.

– Ну, что вы там толпитесь? Рассаживайтесь по своим рабочим местам, – громко с нарочитой сердитостью в голосе сказал председатель.

Рабочее место: стол, заваленный стопками прошитых счетов, нарядов, актов, ордеров, и табуретка возле него – было одно. У Тони в груди облегченно ёкнуло – она поняла, что председатель её отпускает и что скоро она поедет в Новосибирск, где после Севлагеря осела её родная сестренка – Шура, по которой за столько лет Тонькина душа истосковалась. Тоня легонько подтолкнула Верку к столу, ногой пододвинула табуретку:

– Садись. – А сама уселась на лавку у стены.

– Значит так: когда последний пароход до Новосибирска? – спросил председатель.

– Через три недели, – не веря еще в свое счастье, произнесла Тоня.

– Значит, Тоня, у тебя три недели, чтобы обучить Верку. – Председатель взглянул на раскрасневшуюся и совсем растерявшуюся девчушку, поправился: – Веру… Обучить так, чтобы она могла свободно ориентироваться во всех этих бумагах, а зимой мы её направим в Подгорное на курсы счетоводов.

В конторе стало тихо, председатель посмотрел в небольшое заляпанное за лето мухами окно.

– Если не обучишь – никуда не поедешь, поняла? – Председатель строго посмотрел на Тоню.

– Поняла, – еле сдерживая улыбку, сказала Тоня.

– Да, окно помойте и вторую раму вставьте, и щели затыкайте… Да смотрите у меня, слухи по деревне не распускайте, а то тебя… – он посмотрел на Тоню, – никуда не отпущу, а тебя… – председатель сурово взглянул на Верку, – отправлю назад на ферму. – Разговор был закончен, и председатель привычно вытряхнул папироску из пачки, сунул её в зубы, смял гармошкой и, прижав культей к столу коробок, чиркнул спичкой. Прикурив, глубоко затянулся, поперхнулся от крепости табака, закашлял, выпуская густую струю дыма.

До дебаркадера Тоню довёз на колхозной телеге родной дед и по совместительству колхозный конюх, которого они с Шурой уважительно называли по имени-отчеству – Александр Филиппович. По обыкновению молчаливый и улыбчивый, он занес на дебаркадер полмешка картошки, поставил на металлическую палубу:

– Шурке привет! Ты, энто, картошка закончится – приезжай. – Не прощаясь, спустился по трапу на берег и, не дожидаясь, пока пароход отчалит, взобрался на телегу и хлестнул поводьями колхозную кобылу: – Но-о-о! Пошла!..

3

Через сутки с небольшим с момента отбытия из Новосибирска по левому борту проплыл до боли знакомый дебаркадер. Плыл, конечно, пароход, а дебаркадер стоял у самого берега, надежно и надолго пришвартованный, но было такое ощущение, что плыл именно дебаркадер, и плыл… из настоящего в прошлое. От дебаркадера до родной деревни было рукой подать – каких-то два десятка километров по сосновому бору да по полям