Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев Страница 37

Когда она зашла в подъезд и стала подниматься по лестнице, я подбежал к ней сзади и ударил камнем по затылку.

Что было дальше, я уже помню плохо. Камень, кажется, выскользнул у меня из рук, упал, и я, выбежав из подъезда, опрометью помчался домой. Я бежал, петляя между домами и стараясь выбирать места безлюднее. К счастью, никто не попался мне навстречу, лишь потом в подъезде какая-то женщина, испугавшись, отпрянула и уступила мне дорогу. Вероятно, она подумала, что я пьян…

Только дома я окончательно пришел в себя, принял холодный душ, наглотался каких-то пилюль и, свалившись на кровать, уснул мертвецким сном…

Борин передохнул чуток и продолжал:

– Утром я позвонил в театр, заместителю директора Шейнину – он слыл у нас источником самой свежей информации, – поинтересовался у него, что слышно в городе. И узнал невероятное: в подъезде дома неизвестный ударом камня убил племянницу первого секретаря горкома.

И я сразу понял все, понял, какую непоправимую ошибку совершил. С этого момента меня охватил жуткий страх, и я уже не спал спокойно ни одной ночи.

Позднее я узнал, что прокуратура возбудила уголовное дело и начала расследование.

О чем я думал в те первые и последующие дни? Нет, не об ожидавшем меня возмездии. Я знал, оно неотвратимо и должно настигнуть меня рано или поздно. Любое наказание, даже смерть, я готов был принять безропотно. Но я боялся, жутко боялся, и знаете чего? Когда-то один знакомый юрист рассказывал мне, что, арестовывая человека за какое-то злодеяние, арестовывают прежде всего его тело. Как только его заключают под стражу, тело как бы перестает принадлежать ему. И даже если потом он умирает в неволе или подвергается расстрелу, тело его, как казенное имущество, никому уже не возвращается, даже родственникам. Его захоранивают без имени и без могильных знаков, как невостребованное имущество, распоряжаться которым может только государство. Жестокое правило, конечно, но, должно быть, так положено.

И вот когда я сам, вольно или невольно, оказался в роли преступника, меня обуял такой страх, что и подумать было жутко. Я знал, что не проживу долго в тюрьме, и мысленно представлял, как потом, после смерти, тело мое завернут в какую-нибудь рогожу, бросят в деревянный ящик, увезут под покровом ночи на какое-нибудь кладбище, где хоронят бродяг и преступников, и свалят в общую яму, как собаку. А ведь как-никак у меня была большая и яркая жизнь, были почести и заслуги. И хотелось, чтобы меня помнили после смерти, навещали мою могилу…

Согласитесь, ведь все получилось случайно. Я не пошел на это убийство с заранее поставленной целью, не носил при себе оружие. Ведь так же? Но кому в то время мне было объяснить это! Я сам нёс свой тяжкий грех, ни с кем не делился. Да и вряд ли кто-то сумел бы понять меня…

Участковый… Когда он пригласил меня к себе, я, признаться, приготовился к самому худшему, думал, конец мне, но все обошлось, слава богу, он поверил мне, хотя мой рассказ о нападении трех грабителей звучал, наверное, не очень убедительно. Но мой авторитет… Он тогда многое значил.

После этого меня больше никуда не вызывали, не тревожили, и я немного успокоился, стал лучше спать, есть, хотя успокоение это было обманчивым, все равно совесть не давала покоя, на сердце лежал камень. Ведь я знал, идет следствие, и к истории моего «ограбления» могут еще вернуться.

О болезни своей я словно бы забыл на время, от лечения отказался и лишь изредка наведывался к профессору Лемеху, чтобы отвести душу. Вы знаете, я даже с каким-то сладострастием ждал своей смерти, видя в ней избавление от боли, страха, угрызений совести, словом, от всех мук земных. Хотелось скорее предстать перед Господом, признаться ему в своих грехах, раскаяться. Кстати, о Боге…

Сам я еврей по отцу и матери, но родители мои были христианами, ходили в православную церковь, и я был воспитан в христианском духе и чувствовал себя истинным христианином. В надежде, что мне удастся избавиться от страха и других тягостных чувств, я стал ходить в церковь, сблизился с одним дьяконом, который просветил меня в области веры и духа, снабдил религиозной литературой, молитвенниками, и я, запершись в квартире, стал тихо молиться по ночам. Страх не проходил, пролитая кровь, увы, не растворялась в словах молитвы, но душевное облегчение все же наступало.

Иногда мне хотелось махнуть рукой на все, набраться смелости и пойти в прокуратуру, признаться во всем, но опять вставал перед глазами этот наскоро сбитый ящик, эти конвоиры, эта общая яма, заполненная грязными трупами. И мною опять овладевали страх и смятение, опять ждал я своей смерти, моля Бога о скорейшем ее наступлении. Сам же наложить на себя руки я не осмеливался, не хватало воли и сил. И потому знал, по вере христианской самоубийство – это тяжкий грех…

Так проходили дни. Однажды ко мне пришел актер из нашего театра и рассказал, что его знакомый фотограф делал фотографии Аристовой по заказу следователя, пересняв их с видеофильма. Меня эти снимки крайне заинтересовали. Я попросил актера достать эти фотографии, объяснив свою прихоть тем, что работал якобы над созданием детективной драмы и нуждался в сопоставлении образов. Он принес мне несколько фотографий, Аристова там была сфотографирована в разных местах: на теннисном корте, в кафе, на пляже. Я просто поразился внешнему сходству. Это была точь-в-точь моя Наденька, разве что более резвая и экстравагантная. Фотографии я хотел потом порвать, чтобы не рисковать зря, но что-то помешало мне сделать это. Они так и лежали в ящике стола…

А потом приехали вы… И, знаете, тут мои нервы не выдержали, сдали. Я уже говорил, что знал из газет, что вы человек скрупулезный, въедливый, обладаете аналитическим складом ума, поэтому очень опасался встречи с вами, боялся, что не выдержу и выдам себя.

И когда вы в тот день посетили меня и, побеседовав, намекнули на неубедительность моих объяснений по поводу ограбления, я понял, что вы приехали разоблачить меня, совершить то, что оказалось не под силу местным пинкертонам. И мой страх увеличился, стал давить на меня с новой силой, и я решил хотя бы на время нейтрализовать вас, избавиться от дальнейших ваших домогательств. Мне было важно протянуть время,