Искать убийцу - Фаниль Исламович Галеев Страница 36

Борин между тем, памятуя, зачем пригласил к себе следователя, продолжал рассказывать, время от времени находя в себе силы улыбаться и жестикулировать руками.

– Что и говорить, она была прекрасна и на сцене, и в жизни, – вспоминал он с грустью. – Пусть простит меня всевышний, но я влюбился в нее с первого взгляда и не мог уже больше разлюбить, как бы потом ни испытывала меня судьба. Не берусь судить о ее чувствах, скажу одно, относилась ко мне с вниманием, была со мной искренна и откровенна. Вероятно, это и толкнуло меня на рискованный шаг. Я женился на ней, женился, несмотря на свой почтенный возраст. Три года спокойной счастливой жизни залечили мои раны, я чувствовал себя словно заново рожденным. Она стала моим ангелом, моей путеводной звездой. У нас не было детей, и это, возможно, сыграло роковую роль в наших дальнейших отношениях.

Он был из Кунгура, красавец, боксер, кумир публики, приметил Наденьку во время соревнований. Наденька любила спорт и часто ходила смотреть состязания. Боксер ей тоже понравился, и сколь бы пикантной ни была ситуация, она не стала от меня ничего скрывать, призналась во всем и сказала, что хочет покинуть меня. Что я мог ответить ей на это? Я любил ее, любил, можно сказать, страстно, безумно, но пытаться удержать возле себя юную красавицу, очарованную появлением нового Бога, настоящего Адониса… Разве это было в моих силах?

И я решил уступить дорогу этому новому Богу. Мы с Наденькой развелись, и она уехала к нему, в Кунгур. Но новоявленный Адонис оказался столь же любвеобильным, сколь и мужественным…

Они расстались буквально через несколько месяцев, но что-то случилось после этого с Наденькой, она стала всячески избегать меня. Несколько раз я ездил к ней в Кунгур, уговаривал вернуться, но она была непреклонна.

В конце концов мы договорились поддерживать нормальные дружеские отношения, не вторгаясь в личную жизнь друг друга, но это оказалось не так-то просто. Я слишком любил ее и все еще не оставлял надежды, и лишь позднее, убедившись окончательно, что наши встречи не доставляют мне ничего, кроме страданий, покорился судьбе и навсегда уехал из Перми…

Борин опять прервал свой рассказ, как-то рассеянно посмотрел по сторонам, словно желая убедиться, что все происходящее сейчас не сон, не видение, и лишь ощутив на себе пристальный и внимательный взгляд сидящего рядом следователя, снова углубился в свои воспоминания.

– Для Москвы я уже чувствовал себя утерянным, поэтому приехал сюда, в этот город. Я поступил в местный театр, отдался весь работе. Это помогло мне на время забыться. Но однажды она позвонила мне, справилась о моих делах и здоровье, и снова восстало в душе угасшее было пламя. Я стал вновь писать ей письма, уговаривать приехать, но она словно дала обет невозвращения. Так прошло еще пять лет. Я сошелся с другой женщиной, пытался наладить жизнь, но ничего из этого не вышло. Потом я ушел на пенсию, стал затворником, и потекли скучные старческие дни. Конечно, я встречался с друзьями, сослуживцами, по-прежнему переписывался с Наденькой, звонил ей, но увы, жизнь моя уже текла по иному руслу. Не было в ней, как говаривал когда-то мой отец, гитар и троек с бубенцами…

Теперь я перехожу к самому главному. Надеюсь, вы слушаете меня?

Старик опять тяжело задышал, беспокойно заерзал лопатками по подушке.

– Рассказывайте, Илья Ефимович! Может быть, вам дать что-нибудь: воды или лекарства? – приподнялся со стула следователь.

– Нет, нет, – вялым движением руки остановил его режиссер. – Это все морфий. Не обращайте внимания… Так вот. В начале нынешнего года я вдруг почувствовал себя плохо, появились боли в сердце, кружилась голова. Сначала я не придавал этому значения, думал, обычные возрастные явления. Да и врачи не находили сначала ничего страшного, успокаивали, советовали, лечили. Но однажды, после очень тяжелой бессонной ночи я сказал себе: «Ты, дружок, серьезно болен и тебе пора приводить свои дела в порядок».

Первое, что я сделал, это обратился к профессору Лемеху, сдал кровь и все, что требовалось для анализов, позвонил затем Наде, сказал ей о своей болезни и просил как можно быстрее приехать. У меня имелись кое-какие сбережения, ценности, и надо было поговорить с ней, сделать кое-какие распоряжения.

Наденька обещала приехать, но наутро я получил от нее телеграмму, где она сообщала, что заболела воспалением легких и приехать не сможет.

Это было как раз накануне тех трагических событий…

На следующий день я пришел к профессору, чтобы узнать о результатах анализов. Профессор не стал ничего скрывать, сказал все как есть, и я узнал, что неизлечимо болен и что мне остается жить немного…

До позднего вечера я блуждал в тот день по городу, словно лунатик, временами приходя в себя и осознавая весь трагизм, всю нелепость своего положения. Это, наверное, трудно представить. Как будто бы ты еще и жив, продолжаешь мыслить, чувствовать, но что-то в тебе уже умерло, что-то не подчиняется твоим желаниям. Как будто бы светлый день вокруг тебя, солнце светит, и люди рядом, разговаривают, смеются, и ты видишь их и слышишь, но знаешь, что все это уже в прошлом, в каком-то другом мире, и ты чужой здесь, никому не нужный. И от этой мысли такое временами находит отчаяние…

Уже темнело, а я все бродил по городским окраинам, пытаясь хоть в чем-то найти успокоение.

Кажется, я уже шел домой. На одной из улиц, где были какие-то траншеи, остановилась машина, и из нее вышли двое: высокий элегантно одетый мужчина и…

Вы знаете, я не поверил своим глазам, будто небо покачнулось над моей головой. Рядом с ним была моя Наденька, красивая, светловолосая, с букетом цветов в руке.

Мужчина нежно обнял ее, поцеловал и направился в сторону ресторана, а она, обойдя траншеи, пошла к расположенным поблизости жилым домам.

Какое-то время я стоял как вкопанный, не в силах даже сдвинуться с места, но потом опомнился и, сам не знаю для чего, зашагал за ней. И с каждым шагом сердце наполнялось обидой и злостью. «Значит, она все-таки приехала! – думал я, задыхаясь от возмущения. – Приехала и тут же нашла себе ухажера! Плюнула на все мои просьбы и ожидания!»

Обида, боль, гнев, отчаяние – все смешалось в кучу, сплотившись в какое-то тупое и безмозглое орудие мести. И я уже не шел, а, можно сказать, гнался, пока оба мы не