Современный зарубежный детектив-25 - Арнальдур Индридасон Страница 368

Она замолчала.

— Прости меня, — сказал он. — Я не хотел начинать этот разговор.

Стефания не стала ему отвечать.

— Он спрашивает обо мне?

— Нет.

— Никогда обо мне не говорит?

— Никогда.

— Его раздражает мой образ жизни! Его раздражает мое естество! Он не переносит меня! До сих пор!

* * *

— Почему вы мне сразу не рассказали? — спросил Эрленд. — Зачем было играть в прятки?

— В прятки? А разве это не очевидно? Я не имела никакого желания перетряхивать грязное белье своей семьи. Мне казалось, что таким образом я смогу защитить нас, нашу частную жизнь.

— Это был последний раз, когда вы виделись с братом?

— Да.

— Вы в этом совершенно уверены?

— Да.

Стефания посмотрела на него:

— Что у вас на уме?

— Разве вы не застукали его в компании молодого человека за тем же занятием, за каким его некогда застал ваш отец? И вы взорвались. Именно в этом была причина ваших несчастий, и вы решили положить этому конец.

— Нет, что вы?..

— У нас есть свидетель.

— Свидетель?

— Парень, который был с ним в тот момент. Молодой человек, оказывавший вашему брату различные услуги за вознаграждение. Вы обнаружили их в подвале. Парень сбежал, а вы набросились на брата. Увидели нож на столике и всадили ему в грудь.

— Нет, это ложь! — вскричала Стефания, понимая, что Эрленд говорит то, что думает, и чувствуя, как сети неудержимо стягиваются вокруг нее. Она смотрела на Эрленда так, словно не верила своим собственным ушам.

— Есть свидетель…

Она не дала ему закончить:

— Какой свидетель? О каком свидетеле вы говорите?

— Вы отрицаете свою причастность к убийству брата?

Вдруг зазвонил стационарный телефон в номере, и прежде чем Эрленд успел снять трубку, у него в кармане завибрировал мобильник. Он виновато посмотрел на Стефанию, которая отреагировала колким взглядом.

— Я должен ответить, — извинился Эрленд.

Стефания отошла в сторону, и он увидел, что она вынула из конверта одну из пластинок, лежавших на письменном столе. Пока Эрленд разговаривал по телефону, Стефания рассматривала пластинку. На стационарной линии был Сигурд Оли. Эрленд попросил звонившего по мобильному минутку подождать.

— Со мной только что связался какой-то человек по поводу убийства в отеле, и я дал ему номер твоего мобильного телефона, — объяснил Сигурд Оли. — Он уже звонил тебе?

— Как раз звонит, — ответил Эрленд.

— Сдается мне, что дело близко к завершению. Поговори с ним и перезвони мне. Я выслал три машины. Элинборг с ними.

Эрленд повесил трубку и взял мобильник. Он не узнал голос, но человек представился и стал говорить. Мужчина только начал свой рассказ, а подозрения Эрленда уже подтвердились, он понял, как все произошло. Они беседовали довольно долго, и под конец Эрленд попросил свидетеля зайти в полицейский участок и оставить Сигурду Оли свои показания. Потом он позвонил Элинборг, чтобы дать ей некоторые распоряжения. Наконец следователь отключил телефон и повернулся к Стефании, которая положила пластинку Гудлауга на диск проигрывателя и включила его.

— Раньше, когда создавались эти пластинки, вместе с музыкой записывались и различного рода шумы. Люди, похоже, работали не слишком аккуратно, а техника и студии записи были далеки от совершенства. Иногда можно даже услышать шум проезжающих на улице машин. Вы обратили внимание?

— Нет, — отозвался Эрленд, не понимая, к чему она ведет.

— Вот, к примеру, в этом произведении. Если прислушаться. Наверное, никто этого не замечает, кроме тех, кто точно знает, чего ждать.

Она увеличила громкость. Эрленд прислушался и уловил посторонний звук в середине песни.

— Что это? — спросил он.

— Это папа, — ответила Стефания.

Она проиграла отрывок еще раз, и Эрленд уже отчетливее услышал чью-то речь, хотя не мог разобрать слов.

— Это ваш отец? — спросил он.

— Говорит Гудлаугу, что он чудо, — отрешенно произнесла Стефания. — Папа стоял недалеко от микрофона и не удержался.

Она взглянула на Эрленда.

— Отец умер вчера вечером, — проговорила она. — После ужина он прилег на диван и задремал, как бывало с ним временами, но не проснулся. Когда я вошла в гостиную, то сразу же поняла, что он ушел из жизни. Поняла еще до того, как прикоснулась к нему. Врач объяснил, что он перенес сердечный приступ. Поэтому я и пришла сюда, в отель, к вам, чтобы выплакаться. Все это больше не имеет никакого значения. Ни для него, ни для меня. Больше ничего не имеет значения.

Она в третий раз проиграла отрывок, и на этот раз Эрленд различил произнесенные слова. Только одно слово, которое прилипло к песне, как подстрочное примечание.

Чудо.

— Я спустилась к Гудлаугу в комнату в тот день, когда он был убит, чтобы сообщить ему о желании отца встретиться с ним и помириться. Я рассказала папе о том, что у Гудлауга остался ключ от дома и что он тайком приходил к нам и сидел в гостиной, незаметно исчезая под утро. Я не знала, как воспримет это Гудлауг, захочет ли он повидаться с папой, или примирение невозможно. Но я решила попробовать. Дверь в его комнату была открыта…

Ее голос задрожал.

— И он там лежал в луже собственной крови…

Она прервалась.

— В этом наряде… со спущенными брюками… весь в крови…

Эрленд подошел к ней.

— Боже мой, — выдохнула она. — Никогда в жизни я не… это было так жутко, что словами не выразить. Не знаю, о чем я думала. Я была так напугана. Кажется, сосредоточилась на том, как бы поскорее уйти и забыть все это, как страшный сон. Забыть, как и все остальное. Я убеждала себя, что меня это не касается. Мол, не важно, была я там или нет, это произошло, и я не имею к этому никакого отношения. Я отмахнулась от этой истории, как маленький ребенок. Ничего не хотела знать, ничего не сказала отцу о том, что видела. Никому ничего не сказала.

Она взглянула на Эрленда.

— Я должна была позвать на помощь. Должна была, разумеется, вызвать полицию… Но… это… это было так мерзко, так противоестественно… что я сбежала от него. Это единственное, что мне пришло в голову. Поскорее уйти. Покинуть это жуткое место так, чтобы меня никто не заметил.

Она помолчала.

— Я думаю, что всегда убегала от него. Всегда, так или иначе, бросала его. Все время. К тому же…

Стефания зарыдала.

— Мы должны