Тайна Лукичёвского Беловодья - Евгений Калачев Страница 36

визжала, возясь друг с другом. Были довольны все, кроме ревнивицы Тайги, которая, увидев чужих ребятишек рядом с Лукой, молча оскалилась, но потом шумно втянув воздух крупными ноздрями, почуяла запах грудного молока, исходивший от малышей староверов, и скалиться перестала. Но Вовка все же увел её с собой на опушку соснового бора, где помог отцу и дяде Грише доделать могилу.

Сделав дела, мужчины уселись на бревна у сруба Семена, а женщины, перетаскав вещи из лодок, приступили к готовке. Семен, в который раз стараясь не упустить никакие подробности, рассказывал про свои реалистичные сны – Прокопович и его старшие сыновья внимательно слушали и, хотя были сдержанны, эмоций старались не проявлять, но было видно, что рассказ Семена их поразил до глубины души. Они крестились двумя пальцами, кланялись на восток и продолжали слушать дальше. А в это время женщины в больших ведрах и котелках варили уху из свежей рыбы, которую привезли староверы, готовили салаты из яиц и свежей зелени, варили зеленый чай с молоком.

Хоронили старовера Онисима и его семью на следующий день. Перед тем как опустить гробы в могилу, Прокопович провел обряд отпевания. Отпевание проводили рядом с выкопанной могилой, которую в тот день немного углубили, освежили, под пятиметровым восьмиконечным крестом, который поддерживали в вертикальном положении Вовка и старший сын Прокопыча. Мужчины, каждый на свой лад, крестились, женщины в черных платках с малыми детьми на руках плакали – каждая из них тоже знала все подробности страшной трагедии, разыгравшейся здесь уже более восьмидесяти лет назад. Но безвинных людей было все равно жаль, особенно маленького Игнашку. И женщины плакали, но так, чтобы не испугать своих детей, молча, промокая кончиками платков текущие по щекам слезы.

Когда опустили гробы в могилу и засыпали их мягким песком, в изголовье усопших, по староверческой традиции, установили крест. А на него облокотили венок из еловых веток.

Восьмиконечный пятиметровый крест был виден из любой точки деревни Лукича и стал он не только памятным крестом, похороненным здесь, но и, пока не возведена часовня, будет служить местом обращения молитв, идущих в поле, в сосновый бор или в тайгу проходящих здесь путников.

Послесловие

«И откуда в мире столько зла? И зачем это зло дано миру? – думал Лукич. – Ведь изначально природа и весь мир устроены так, что в нем всё равномерно, устойчиво, поровну. И пользуйся этим умный Человек: если где-то что-то взял для своего выживания, так возьми ровно столько, сколько нужно – лишнее не бери! А если взял сверх, побыстрее восполни. А если нет, то и получишь в ответ то, что, наверное, и называется „злом“. То, что может и жизнь спокойную, гармоничную испортить, что может и покалечить, и убить. И калечит зло, в первую очередь душу – смотришь, с виду по обличью вроде человек, а душа у него уже покалечена или вовсе убита. И творит эта мертвая душа в человечьем обличье зло по всей земле: и тайгу вырубает, и горы раскапывает, и реки-озера с морями отравляет, и воздух портит так, что дышать им невозможно. И как её – эту мертвую душу – остановить? Убьёшь это человечье обличье, мертвая душа вырвется из его тела и метнется в тебя, потеснит твою живую душу. И будут они всю оставшуюся твою земную жизнь мучить тебя, грызясь между собой в одном теле, внутри тебя, будут денно и нощно перебарывать друг друга. А то, глядишь, мертвая душа окажется сильнее и изгонит из твоего тела живую душу. И тогда что? Ты сам станешь этим Злом в человечьем обличье!» – Лукич перекрестился:

– Господи-и-и! Обереги мою душу грешную!

Там, на нашей счастливой земле

Повесть

1

Сейчас мало кто знает, что Новониколаевск, ныне Новосибирск, состоялся как крупнейший город Сибири не столько благодаря железной дороге, которая связала Санкт-Петербург с Владивостоком, столицу – с самым отдаленным теплым портом Империи, но и, главное, наличием полноводной речной артерии, соединившей крупнейшие города тогдашней Томской губернии: от Барнаула, Тюмени, Тобольска, Семипалатинска, Омска до Новониколаевска, Томска, Нарыма и Салехарда. И мало кто помнит, что сибирские купцы по сибирским рекам торговали напрямую со шведами, англичанами и даже с американцами. И всё благодаря этой великой реке под названием Обь и благодаря её могучим притокам: Иртышу и Томи, Туре и Тоболу.

Вот у этого счастливого пересечения двух магистралей, на пристани, с которой хорошо просматривались полупараболические стальные фермы железнодорожного моста, и стояла Антонина.

Колёсный двухпалубный, еще, наверное, царской постройки, пароход был пришвартован у причала. И был он, как и положено пароходу, белым. По его верхней палубе уже гуляли первые пассажиры, его паровые котлы уже работали, передавая чуть ощутимую дрожь всему старому металлическому корпусу, из широкой трубы вился пока еще негустой черный дымок, и весь он, чисто отдраенный, призывно блестел на летнем солнце.

Егорка, серьезный двухлетний пацан, которого держала за ручку Антонина, так и так изворачивался – он стоял спиной к реке, чтобы получше рассмотреть это белое чудо.

Провожали Антонину с Егоркой две сестрёнки: родная – Шура, и её муж, да двоюродная – Валя. Муж Шуры, высокий статный мужчина, по-городскому, со вкусом одетый в строгий черный костюм и белую отглаженную рубашку с тонким – в две тесемки – галстуком, в котором походил на дореволюционного аристократа. Под большим, но правильным прямым носом он отрастил густые черные усы «а-ля император Александр Второй», только набриолиненные, а потому, несмотря на свою величину, усы смотрелись аккуратно и по-современному модно. И еще он звался императорским именем – Александр. Александр, чуть сгибаясь от тяжести, занес по трапу чемодан, поставил его на металлическую палубу. Человеком он был добрым и молчаливым – не то время было, когда можно было языком болтать: работу, хоть он был и хорошим специалистом, потерять можно было запросто, да что там работу? В лагерь, на лесоповал, угодить за язык можно запросто. А работа у него была хорошей, «хлебной», как тогда говорили, хоть и платили за нее немного, но у шеф-повара столовой оборонного завода еда всегда была под рукой. И уважение было – халтуры он не допускал, работал с душой – все блюда, к которым он прикладывал свою большую руку, были вкусны и имели свои «вкусовые изюминки», которые были не навязчивы, но которые напрашивались на распробование еще и еще раз. Он не воровал, был со всеми интеллигентен и вежлив, но был небольшой грешок –