Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент Страница 35

Первые несколько месяцев после возвращения из заточения, связанного со смертью Эндрю, прошли странно. Я полностью отдала бразды правления Лоуренсу. Прошло немало времени, прежде чем я осознала, что у нас нет денег. Лоуренс ходил на встречи с банковскими управляющими и юристами. Я на это была не способна. Новости оказались прискорбные. В какой-то момент Эндрю заложил Авалон, чтобы инвестировать деньги по совету Падди Кери. Хотя благодаря смерти Эндрю залог был погашен, оставалось у нас совсем немного. Кери говорил Эндрю, что инвестировал его деньги в какой-то золотоносный фонд, но на самом деле просто закачивал их в свои сторонние проекты в тщетной надежде, что хоть один выстрелит и закроет его потери. Поскольку Эндрю пробыл судьей всего три года, его государственная пенсия оказалась небольшой, а та часть, на которую я имела право как вдова, – еще меньше. Выплаты Эндрю в частные пенсионные и страховые фонды, которые он делал в течение двадцати лет, тоже увел Падди Кери. Официальное утверждение завещания Эндрю задерживалось, потому что в момент смерти он преследовал его по суду. Юрист сказал Лоуренсу, что судиться с Падди Кери – пустая затея. Пытался убедить отступиться. Кери самого нагрели на украденные деньги, и, по слухам, он влачил жалкое существование где-то на западном побережье Америки.

В то время я никак не могла переварить всю эту информацию. Дозировки медикаментов оставались достаточно высокими. Я сказала Лоуренсу, что нам придется попросить денег у матери Эндрю, Элеанор. Она должна была нас поддержать. Но когда Лоуренс обратился к ней, она была поражена: оказалось, что Эндрю сам ее поддерживал последние несколько лет. Он уговорил Элеанор продать ее двухэтажный четырехкомнатный кирпичный особняк на Меррион-роуд и купить коттедж в Киллини. Эндрю заверял ее, что очень выгодно вложит ее деньги. А мне он тогда сказал, что его мать слишком стара, чтобы управляться с таким большим домом, и я про себя решила, что после смерти Элеанор все наши материальные проблемы будут решены, ведь она будет сидеть на огромной куче наличных. В самом начале наших финансовых затруднений я давила на Эндрю, чтобы он попросил Элеанор одолжить нам денег. Я думала, он упирается из гордости. На самом деле он знал, что, кроме коттеджа, у нее ничего нет, потому что сам все потерял. Все, что было у Элеанор теперь, – это пенсия. Финн и Рози послали нам несколько чеков, но напомнили (как будто это можно забыть), что у них самих восемь ртов, а нам нужно найти способ содержать себя самостоятельно. Они вместе с Элеанор выдвинули предложение, чтобы она продала свой коттедж и переехала жить к нам. У нас было шесть спален, так что сослаться на недостаток места мы не могли, но я сразу дала понять, что не поддерживаю эту идею. Элеанор восприняла это как личную обиду. Финн посоветовал Лоуренсу немедленно продать Авалон, чтобы списать все долги, но мы никак не могли этого сделать. Во-первых, это был единственный дом, который я когда-либо знала; во-вторых, слишком велик был риск, что новые владельцы обнаружат захоронение под кухонным окном.

Когда Лоуренс собрался с силами и рассказал мне о своей находке, я поразилась, как ему удалось все сложить у себя в голове и даже прийти к правильным выводам. Он знал, что останки принадлежат Энни Дойл. Он даже показал потемневший браслет, который нашел в мешке от пылесоса, и свою коллекцию газетных вырезок. Несчастный мальчик все нервы себе истрепал. Лоуренс полностью возлагал ответственность на отца, но настаивал, что мы должны пойти в полицию, чтобы семья девушки смогла наконец обрести покой. Он ни разу не заподозрил, что я что-то об этом знаю. Он ужасно боялся мне рассказывать, думая, что такие новости сразу отправят меня обратно в психбольницу. Но я уже год с этим жила, и ко мне в достаточной мере вернулось здравомыслие. Я изобразила шок, ужас и потрясение. Я кричала, плакала и отыгрывала истерику. К счастью, Лоуренс пришел к выводу, что я не выдержу скандала и внимания СМИ, которое за ним последует. Я предложила, что он мог бы перенести тело туда, где его смогут найти, но он убедил меня, что может не справиться со столь чудовищной задачей, да и риск быть пойманным слишком высок. На самом деле, мне уже начало нравиться, что у нас в пруду лежит девчонка – Диану похоронили на участке на кладбище Динсграндж, но мне нравилось представлять, что она по-прежнему здесь, в старом пруду, где я ее и оставила.

Спустя какое-то время Лоуренс по моей просьбе окружил клумбу каменным бордюром, залил цементом и водрузил сверху фонтанчик для птиц. Вдоль края возвышения он посадил несколько кустов. Но конструкция все равно выглядела странно, как какой-то священный алтарь. Лоуренс постоянно отводил глаза от кухонного окна. А потом повесил жалюзи и держал их закрытыми. Теперь на кухне всегда стоял сумрак. Мы чаще пользовались столовой, где раньше ели только по особым случаям. Лоуренс настоял, чтобы мы продали машину Эндрю. Мы ужасно мало за нее выручили и купили взамен маленькую шуструю жестянку. Я научила Лоуренса водить. Он был способным учеником.

До смерти Эндрю план неизменно заключался в том, что Лоуренс будет изучать право в Тринити-колледже, а потом пойдет стажером в «Хайленд и Голдблатт» – юридическую фирму, которую папа основал с Сэмом Голдблаттом в 1928 году. Эндрю работал там до тех пор, пока его не назначили на госслужбу, но сейчас все папины и его друзья или давно умерли, или пошли дальше и открыли собственную практику. К тому же, даже если бы мы воспользовались студенческим грантом для Лоуренса, у нас бы все равно не было дохода.

Лоуренс сдал экзамен на социального работника после получения аттестата. Я надеялась, что его могут взять в дипломатический корпус, но, видимо, это было невозможно без университетского образования. Ему предложили выбор между транспортной налоговой службой и бюро по трудоустройству. Мне налоговая служба показалась более перспективной, потому что, возможно, впоследствии он мог бы подняться до налогового инспектора. Но он навел справки и выяснил, что так не бывает. Я ужасалась необходимости взаимодействовать с безработными людьми, но Лоуренс в ответ заметил, что мы тоже были безработными людьми.

– Знаешь, женщины сейчас тоже ходят на работу,