Сад твоей лжи - Лиз Ньюджент Страница 34

Внизу я резко остановилась у кухонного окна и увидела, что пруд осушили и засыпали землей. Тишина пробирала меня до костей и грызла изнутри, так что я села за пианино и долго-долго играла, пока не услышала папины шаги в коридоре.

Я во весь опор понеслась к нему и схватила его за талию, прижавшись головой к туловищу и пытаясь услышать сердце. Сначала он держал руки перед собой, как будто не хотел ко мне прикасаться, но я его не отпускала и в какой-то момент почувствовала, как его огромная теплая рука легла мне на затылок, а вторая – медленно приобняла за плечи. Отец поднял мое лицо и заглянул в глаза.

– Нам нужно начать все сначала – мне и тебе. Только мы друг у друга и остались.

После этого проще было не говорить про Диану, хотя она и улыбалась нам из рамки с фотографией на каминной полке.

В дом наняли новую преподавательницу, и папа выбрал предметы, которые я должна была изучить: латынь, музыку, изобразительное искусство, литературу, вышивание и тому подобное. Я очень упорно трудилась и преуспевала во всем. Папа сказал, что мне нужно обратить внимание на осанку, и выписал из Франции крошечную женщину – педагога по балету. Места у нас было предостаточно, так что станок установили прямо на втором этаже, и там, в новоиспеченном танцевальном зале, я делала жете и плие и ходила на пуантах, пока у меня не начинали кровоточить пальцы. Я полюбила мадам Гиллем. Она относилась ко мне как к собственному ребенку, хотя никогда не упоминала, есть ли у нее дети. Она взяла меня под крыло и все объяснила, когда мое тело начало меняться. Она говорила, что мне нужно общаться с ровесницами, но мне этого не хотелось. Мадам Гиллем сказала папе, что я лучшая ученица из всех, с кем она занималась. Когда мне исполнилось шестнадцать, она предложила мне поступить в балетную школу «Сэдлерс» в Лондоне. Но мысль о том, что меня снова отошлют из дома, вселяла в меня страх и ужас. Папе это показалось хорошей идеей, но к тому времени я уже заметила, как он иногда поглядывает на мадам Гиллем, и мне это не нравилось. Однажды я видела, как он помог ей надеть пальто и удержал ее руку в своей, как раньше делал с мамой. Она улыбнулась ему. Она планировала убрать меня с дороги? Я уже усвоила, что верить нельзя никому. Я прекратила есть, пока идея с балетной школой не была отброшена, а мадам Гиллем – уволена. Но я продолжила заниматься, чтобы оставаться гибкой и подтянутой. За станком наверху была зеркальная стена, и мне нравилось представлять, что девушка в отражении – Диана и мы с ней теперь близнецы и танцуем в дуэте.

Много лет спустя, когда я познакомилась с Эндрю и он спросил о девочке, которая сидела рядом со мной на старой фотографии, папа рассказал ему, что моя сестра Диана трагически утонула, когда мы были детьми, и резко сменил тему. Когда мы с Эндрю стали более близки, он подробнее расспросил меня о происшествии, и я соврала, что все произошло на пляже. Он крепко прижал меня к себе, сочувствуя моей утрате.

Я забеременела Лоуренсом через три года после свадьбы. Мы с Эндрю были ужасно счастливы, что мне наконец удалось зачать, а когда я сообщила новости папе, он открыл бутылку винтажного вина, чтобы это отметить.

– Давно пора! – сказал он.

Я не совсем понимала, чего ожидать, ведь у меня не было ни сестры, ни матери, которые могли бы дать совет. Моя невестка Рози, королева плодовитости, обрушилась на меня с советами, книгами, буклетами, мазями и настоями, но я предпочитала во всем разбираться сама. Беременность была тяжелой и утомительной, а роды – просто чудовищными, но, когда акушерка положила моего новорожденного ребенка мне на грудь, я впервые со смерти Дианы почувствовала полноту жизни. То, что Лоуренс родился под Рождество, было знаком судьбы. Мой самый драгоценный подарок. Я обожала своего маленького мальчика. Он был моим. Эндрю предоставил нас самим себе на первые несколько месяцев, но когда Лоуренсу исполнилось десять месяцев и Эндрю сказал, что пора переместить его кроватку в соседнюю спальню, которую уже переоборудовали в детскую, я разрыдалась. «Нам нужно вернуть свою комнату». Папа согласился с Эндрю, и на этом обсуждение закончилось.

Летом я выкатывала коляску с Лоуренсом на улицу. Когда у него резались зубки, его это успокаивало. На воздухе он сразу переставал плакать. Я лежала на коврике на лужайке рядом с коляской и слушала его гуканье, думая, что просто не заслужила такого счастья.

Когда Лоуренсу был почти год, умер папа – в тот же год, что и Джон Ф. Кеннеди. Он много месяцев болел раком, но его смерть шокировала меня не меньше смерти американского президента. Разумеется, Эндрю меня утешал, но я потеряла и маму, и Диану, и отца и теперь льнула к сыну, последней моей кровинке.

Я хотела оставить Лоуренса на домашнем обучении, но Эндрю снова настоял на своем. Он заявил, что нашему сыну нужна социализация. Я держала его дома столько, сколько могла, и когда Лоуренс все-таки пошел в школу, он был одним из самых взрослых мальчиков в классе. В первую неделю я все дни проводила перед школой, пытаясь высмотреть его в окнах кабинетов. Другие матери пробовали втягивать меня в разговоры после того, как звенел звонок, но мне не хотелось общаться ни с кем, кроме моего херувимчика. Я подхватывала его на руки и несла всю дорогу до дома.

Постепенно Лоуренс стал чаще говорить о других детях и своих учителях, и я почувствовала первые уколы ревности. Он становился независимым мальчиком, и с возрастом я стала к этому привыкать, но та глубокая связь, которая была между нами, начала истончаться. Вскоре после седьмого дня рождения Лоуренс отказался садиться ко мне на колени, с поощрения Эндрю. «Ты слишком привязана к мальчику. Дай ему продохнуть». Мы пробовали завести еще одного ребенка. Я сказала Эндрю, что хочу пятерых. На пятерых он не согласился, но решил, что пара братьев или сестричек будут для Лоуренса не лишними. Мы пытались, но ничего не получалось, не получалось – и снова не получилось. Лоуренсу суждено было остаться моим единственным ребенком.

Спустя сорок лет после смерти Дианы я эхом повторила сыну слова отца: «Нам