Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников Страница 39

не стучал кулаком по столу. Но его молчание тяжелее было переносить, чем любой крик. Он смотрел на Веню, на его трясущиеся пальцы, на рыжую щетину на бледных щеках, и в этом взгляде было только одно — терпение и желание докопаться до сути. Сегодня Шелестов вел себя как-то по-другому, и это смущало, сбивало парня с толку.

— Веня, — голос Шелестова прозвучал негромко, но так, что арестованный вздрогнул, будто от прикосновения к раскаленному утюгу. — Хватит врать. За рулем был Профессор, а не ты. То, о чем я не спрашиваю, я знаю и без тебя. А мне нужны твои ответы на мои вопросы. Ты слышишь меня, слышишь, что я у тебя спрашиваю? Ты понимаешь, на каком месте сидишь? Не на лавочке у подъезда. Завод работает для фронта. Продукты нужны рабочим, их семьям. Там люди у станков падают от усталости и недосыпания. Ты хоть понимаешь истинную ценность продуктов питания? Не здесь, не на «черном рынке», куда вы их хотели сбагрить, а в Сталинграде, в Ленинграде, где этой зимой люди умирали не сотнями и не тысячами, а сотнями тысяч от голода и холода. Каждая банка тушенки, каждый мешок муки — это шанс для кого-то выжить там. А вы решили урвать… Кто?

— Да я же говорю, Максим Андр… виноват… гражданин следователь… не знаю я! — Голос Вени стал писклявым. — Козырь, он все знал…

— Козырь молчит, — хмыкнул Шелестов, скрывая, что Козырь все же кое-что сказал. — Молчит, как воды в рот набрал. Значит, у него есть на то причины. А у тебя, Веня, причин молчать нет. Только страх. Но тут страшнее я буду, если ты не заговоришь.

Шелестов откинулся на стуле, тень от абажура скрыла его глаза. Казалось, он забыл о воришке. Минуты тянулись будто резиновые. Веня слышал только тиканье часов на стене и гулкую дробь собственного сердца. В голове, сжатой тисками паники, мелькали обрывки воспоминаний: лицо Лехи перед выстрелами — острое, решительное; хриплый смех Козыря; пыльный двор, где их повязали… И вдруг — как вспышка. Не образ, а звук. Слово, оброненное кем-то тогда, в суматохе, и забытое. Тогда, когда они уже готовились выезжать с поддельными документами на завод. Веселые и уверенные в своем фарте.

— Шура… — невольно вырвалось у Вени шепотом.

Шелестов не пошевелился, только чуть приподнял бровь.

— Шура? Какой Шура? — спросил Максим скучным голосом.

— Не знаю, честно говорю! Падла буду, гражданин начальник! — залепетал Веня, уже испугавшись того, что вспомнил. — Слышал только… Козырь, когда обсуждали план, сказал… «У Шуры с маршрутом все ясно». И все. Больше ничего!..

Тишина в кабинете стала иной. Она будто наэлектризовалась. Шелестов медленно потянулся к пачке с папиросами, открыл ее и достал одну. Постучав мундштуком по пачке, сунул папиросу в рот и зажег спичку. Время тянулось так, будто сейчас заскрипят его шестеренки несмазанные или что там у него, этого времени, есть. Эта пауза вытягивала из Вени все жилы.

— Шура… — повторил Шелестов, и на кончике его папиросы во время затяжки появился яркий огонек тлеющего табака. — Не Гагра ли? Шура Гагра?

Имя как удар хлыста щелкнуло в памяти Вени. Да! Именно так! Он кивнул, заморгал часто-часто.

— Гагра, кажись… Да, вроде Гагра! Я только слышал, он же… он же «в законе» вроде!

Да, майор Харламов говорил о нем, и вот Рыжий вспомнил оброненное кем-то имя. Много чего про Гагру рассказал начальник местного угрозыска. Шура Гагра был и не был одновременно. Он существовал где-то рядом со всеми бандитскими делишками на Урале и никогда не оказывался сам в поле зрения милиции. Было ему около сорока лет. В молодости Гагра слыл дерзким, жестоким, неуловимым. Его имя связывали с разбоями, грабежами, черным рынком, который цвел буйным ядовитым цветом на теле истерзанной страны. А потом Гагра как-то поутих и сам перестал оказываться в центре событий. Он был все время сбоку. Вроде бы даже и ни при чем.

Шелестов затушил в пепельнице окурок и взялся за ручку. Ну что же, хитрая шарада начала разгадываться. Мелкий воришка Веня Рыжий, валявшийся в грязи от страха, оказался еще одной ниточкой. Ниточкой, которая могла привести к большой, страшной фигуре. Нет, не уголовника, воровавшего продукты, а врага, фашистского агента, чья деятельность стоит стране и фронту многих жизней и подбитых танков.

— Так, — тихо сказал Шелестов, и в его голосе опять появились стальные нотки. — Теперь, Веня, будем вспоминать дальше. Вспоминать очень подробно. Про каждую твою встречу, про каждое услышанное слово. Потому что этот Шура… он уже не твоя легенда. Он теперь наша с тобой работа.

…После бессонной ночи, проведенной в допросной комнате, Шелестову пришлось ехать в госпиталь, где под охраной в отдельной палате лежал раненый бандит. Жаркое июльское солнце, будто раскаленный кусок металла, уже висело над городом, хотя на часах не было еще и десяти часов утра. Город, задыхающийся от заводского дыма и напряжения войны, жил своей суровой жизнью. Машина, промчавшаяся мимо бесконечных заборов и бараков, остановилась у кирпичного здания с окнами, до половины закрашенными мелом.

Госпиталь. Раненый бандит по кличке Козырь лежал в отдельной палате на втором этаже. У двери сидели два молодых оперативника из городского управления НКВД, одетые в белые больничные халаты. Увидев Шелестова, они вскочили и вполголоса доложили, что происшествий не было, раненый на месте, попыток вступить с ним в контакт тоже не было.

В палате пахло карболкой, каким-то лекарствами и немытой мужской плотью. Козырь, бледный, с землистым лицом, похожим на ком глины, лежал, уставившись в потолок. Его правая нога, туго забинтованная, была уложена на валик. Но даже в этом беспомощном положении в нем чувствовалась озлобленная, затравленная сила. Не то что Веня Рыжий, который сразу поплыл. Этот — отстреливался отчаянно, яростно, пока пуля не срезала его, как подкошенное дерево.

Шелестов придвинул к койке табурет, скрипнувший в тишине. Не спеша достал блокнот, положил его на колени. Так же медленно достал папиросу. Молчание в палате, казалось, сгущалось, становясь почти осязаемым, как туман. Его нарушало только тяжелое, чуть хриплое дыхание Козыря. И все же в Козыре что-то изменилось. Шелестов помнил ту последнюю его истерику, когда тот хотел убить себя после вырвавшегося признания, жалкой попытки выторговать себе жизнь. И какие мысли теперь бродят в этой лобастой голове, о которую можно без вреда разбивать кирпичи?

— Нога как? — наконец спросил Шелестов, не глядя на раненого и прикуривая папиросу.

— Отмирает, — хрипло бросил Козырь. — Чего хотели, начальник? Говорите, а нога полежит еще. Шлепнуть меня можете и в