Танковая диверсия - Александр Александрович Тамоников Страница 38

Мужская рука, горячая и умелая, скользнула под блузку. Лариса вздрогнула, но не отстранилась, а лишь сильнее прижалась к нему. Ее шея, изящная и белая, как стебель лилии, сама потянулась навстречу его губам. Он целовал эту трепетную впадину у ключицы, чувствуя под губами бешеный пульс. Мысли расплылись, превратились в смутные горячие образы. Забытье. Забвение. Вот он, миг, когда можно сжечь все мосты, устранить все «почему» и «зачем», утонуть в простом, ясном, животном тепле.

Лариса запрокинула голову, ее глаза, огромные и темные в полумраке, были закрыты. Ресницы отбрасывали трепетные тени на щеки. Она была готова. Готова отдаться этому порыву, этому мужчине, этой иллюзии выбора в мире, где выбора не оставалось. Ее пальцы уже неумело пытались расстегнуть пуговицу на его воротнике.

И в этот миг, когда грань была уже не просто стерта, а сожжена жаром поцелуев, Сосновский с какой-то ослепительной яркостью представил, как он уедет отсюда, уедет навсегда, а Лариса останется. И все… и больше ничего и никогда… «Что я делаю!» — ударила в голове эта мысль. Именно не прозвучала, а грохнула внутри, как обвал. Это был не голос совести — это был голос инстинкта самосохранения, голос того самого железного порядка, частью которого он был. Это была измена мужчины женщине. Сосновскому некому было изменять. Но это была измена долгу, той страшной и ясной логике, которой была подчинена их жизнь. В этом поцелуе была сладость яда, за которым следовала неминуемая гибель. Нет, не физическая, а гораздо более страшная — крушение мира. Одинокая женщина и покинувший ее мужчина, который уехал, но обещал вернуться, зная, что не вернется. Вряд ли когда-нибудь вернется, не располагая собой, своей жизнью ни на минуту.

Он оторвался так резко, будто ее кожа внезапно стала раскаленным железом. Дыхание сбилось, сердце в груди колотилось как в клетке. Лариса открыла глаза. В них было непонимание, испуг, а затем — медленно нарастающая, жгучая волна стыда. Она инстинктивно запахнула на себе блузку, поправила бретельку лифчика, отодвинувшись на диване назад, в тень, прочь из полосы света, будто пытаясь спрятаться. Они смотрели друг на друга, разделенные внезапно выросшей между ними пропастью в полшага, тяжело дыша, не в силах вымолвить слово. Опьянение испарилось, оставив после себя только горький осадок и недоумение от того, в какую бездну они едва не шагнули вместе. Он — гость, который придет и уйдет, оставив за собой ее выжженную душу. А она останется здесь, одна, с позорным клеймом и разбитым сердцем, на растерзание.

— Нет… — хрипло вырвалось у Сосновского, и он отстранился. — Нет, Лариса. Это неправильно. Прости меня. Господи, прости…

Она смотрела на него бледная, с широко раскрытыми глазами, в которых медленно нарастало недоумение, а потом — все сокрушающее понимание. По ее щекам беззвучно потекли слезы.

— Почему? — прошептала она.

— Потому что я уеду, — голос у него был жестким, как уральская сталь, но в нем слышалась невероятная усталость. — Меня здесь не будет. И ты… ты не должна быть со мной. Это опасно. Не для меня. Для тебя.

Он взял пиджак, движения у него были резкими, механическими.

— Прости меня, — повторил он, не глядя на девушку. — Забудь этот вечер. Забудь, что ты… догадалась. Ради тебя самой. Я… я не имел права.

— Миша! — Постышева вскочила, догнала его у двери и рывком развернула лицом к себе. — Миша, я хочу, чтобы ты знал. Я буду ждать тебя всегда, каждую минуту, каждый год, всю жизнь. Я не забуду всего этого, это моя тайна и мое богатство. Но если когда-то тебе захочется тепла, семьи, просто своего дома, а не казенных квартир, ты просто приезжай. Или позови меня. Знай, я все понимаю и просто буду ждать…

Михаил вышел в душную ночь промышленного уральского города, оставив за собой тишину, нарушаемую лишь сдавленными рыданиями, и в душе горький осадок от той сладости, которой он едва коснулся и которую вынужден был отбросить, как мину с заведенным часовым механизмом.

Шелестов пришел к Вене Рыжему в полночь. Паренька подняли с лежанки, где он забылся тревожным сном на вонючем тонком матрасике, и повели по коридору в комнату для допросов. Ночь промышленного города, пропитанного тяжелым запахом войны, не была спокойной. Заводы дышали, гремели, ни на миг не забываясь коротким сном. Воздух даже ночью был густ от запаха металла и угля, от пыли, поднятой тысячами ботинок рабочих и гусениц танков, выходящих из цехов. Веня, услышав шум завода за стенами здания, сразу вспомнил двор перед продовольственным складом завода, как тишину разорвали внезапно сначала приглушенные возгласы, потом сухой, трескучий звук выстрелов. Перестрелка была яростной и короткой. Двое — те, что решили отстреливаться, — остались лежать на липком от крови растрескавшемся асфальте. Профессор и Леха Батон купились на обещания и оба полегли там под пулями вохровцев.

Веня Рыжий не стал стрелять. В тот миг, когда свинец начал рвать воздух, в нем что-то оборвалось, перегорело, как тонкая проволока. Животный ужас сжал все внутренности в ледяной ком. Он выронил холодный пистолет, будто тот вдруг раскалился докрасна, и повалился на землю, вонючую от мазута и глины, зажав голову руками. Казалось, если не видеть этого ада, то и его самого не увидят. Но его нашли, подняли с земли, трясущегося от страха.

Теперь он сидел в камере городского управления милиции, но допрашивал его и вызывал к себе только Шелестов из НКВД. От этого Вене становилось еще страшнее. Милиционеры хоть свои, с ними хоть понятно все. И загремишь после их допросов в колонию, а вот после НКВД куда загремишь? Дадут тебе «вышку», и опомниться не успеешь, как в расстрельном коридоре тебе пулю из нагана в затылок всадят — и все.

Комната была скупо освещена тусклой лампочкой под абажуром, выхватывавшей из полумрака чистую поверхность стола, на котором лежал только лист бумаги, перьевая ручка и стояла пепельница, полная окурков. И, как обычно, усталое, но неумолимо внимательное лицо этого Шелестова с тремя армейскими «шпалами» в петлицах гимнастерки. Шелестов тоже смотрел на арестованного, пытаясь прочитать по его лицу, по фигуре, по дрожи рук, насколько тот осознал свое положение, насколько он готов сотрудничать или, наоборот, упираться до последнего. От Вени исходил запах страха — кислый, потный. Он уже третий день мямлил одно и то же: мол, сами предложили, сами сказали, куда ехать, он только за рулем, он ни при чем.

Шелестов молчал. Он не кричал,