Заклятие страхом - Борис Саркисов Страница 12

следуя своим канонам и законам. “Не слушай этих самозваных посредников между Творцом и смертными, — предупреждал меня Учитель. — Церковники сами погрязли в грехах. Это они возводили барьеры между людьми разных религий и конфессий и веками вели беспощадную борьбу за обладание их душами. Между тем, все планетяне, независимо от их цвета кожи и расы, имеют единые биологические корни…”

Денис, глядя в плетеный потолок хижины, слушал своего друга с неослабным вниманием.

— Как интересно тебя слушать, — задумчиво произнес он. — Выходит, твой Учитель отвергал не божественное, а то, что несли духовники людям от имени Бога?

— Ты правильно меня понял.

В памяти Эдварда вдруг воспламенились воспоминания об убиенном братишке, которого он, восьмилетний юнец, предал земле здесь, на Волчьих холмах. Потом он впервые шагнул за порог церкви и с восхищением любовался алтарем, над которым висело распятие — лик Христа. Кто-то в черной блестящей одежде, произнося какие-то таинственные слова, двигался, колыхая серебряным кадилом. Тогда Эду казалось, что стены храма вот- вот содрогнутся, пол уйдет из-под ног. Но этого не случилось. И подумал он, что исповедальный экстаз — пустой звук, если люди, облаченные в рясы, не смогли молитвами сотворить даже маленькое чудо — уберечь крохотное существо от коварства своего родителя…

— Ты, наверное, часто вспоминаешь своего Учителя?

— Часто, особенно тогда, когда мне трудно. Учитель умирал на моих глазах. Никогда не забуду, как его глаза — ярко-зеленые и проницательные, выражающие мудрую печаль, неожиданно закатились и глядели в пустоту, словно стеклянные шары, и в них читались благодушие и смирение. Прожил он праведником долгую и трудную жизнь. Старец умирал в возрасте восьмидесяти четырех лет от какой-то неведомой тайной болезни, вызванной тоской и унынием.

За разговором быстро летело время. Небо уже разрумянило запад. Эдвард посмотрел на часы — около девятнадцати. Он затушил тлеющие уголечки и предложил Денису собираться домой. Они покинули хижину, попрощались с Маугли и, оставив ему еду, выбрались из леса и бойко зашагали к дому.

Когда они добрались до своего жилища, Эдвард с немалым удивлением обнаружил, что дверь дома распахнута и оттуда раздаются звуки тяжелых шагов и громкий, вибрирующий голос брани. Секунду спустя на пороге вырос высокий, плечистый человек со шрамом на гладко выбритом волевом подбородке. Его густые каштанового цвета волосы уже начинали седеть.

— А вот и наш квартирантами собственной персоной, — воскликнул он с ухмылкой, испытывая страстное желание как-то уязвить пришлого. — Ну, что встал как вкопанный, господин Головастик, милости просим тебя в дом, где заждались постояльца.

Лицо Эдварда залилось краской — подобное горячее приветствие ему было неприятно. Глаза его изучающе оглядывали незнакомца. И тут он почувствовал, как пальцы Дениса сжали его ладонь, потянули за собой. Затем мальчик задержался ровно на столько, чтобы обронить колкость:

— Не обращай на него внимания, Эд, — лицо Дениса сделалось непряженно-серьезным. — Он всегда несет всякую несусветную чушь.

Феликс подался вперед, лицо его приобрело надменное выражение.

— Это камень в мой огород! — крикнул он. — Своего дебильного дружка защищаешь?

Не сказав больше ни слова, Денис прошел в дом, за ним последовал Эдвард. Увидев своего постояльца, Милена сразу засуетилась: она знала, что Феликс неудержим, когда сильно раздражен.

— Это друг нашей семьи, — она поспешила представить его Эдварду. — А вы проходите и садитесь за стол. — Видя, что тот застыл в нерешительности, она взяла его за руку и усадила. — Наверное на свежем воздухе проголодались? Я тут вам напекла пирогов с мясом и зеленью, которые вам понравились.

Феликс тяжело опустился в кресло. Не отрывая от Эдварда пронзительно-враждебного взгляда, он взял с журнального столика пачку сигарет и закурил. Когда Милена вышла в кухню, его глаза сверкнули злорадством. Он собирался сказать что-то колкое, но промолчал, увидев хозяйку с подносом.

— Между прочим твой постоялец важная персона, — обратился он к Милене. В его насмешливой иронии скрывался куда более глубокий смысл, чем Эдвард мог себе представить. — Поселок словно взбеленился, только и судачит о нем.

— Прекрати! — на ее лице вспыхнуло недовольство. — Дай людям спокойно поесть. Я больше не желаю слышать никаких упреков. Да, я разрешила парню поселиться в нашем пустующем сарае, в комнате, которую в свое время оборудовал Глеб.

Феликс раздраженно ткнул окурок в пепельницу и, смерив Эдварда презрительным взглядом, с подчеркнутой иронией выпалил:

— Какая забота, какое участие! Просто удивительное легкомыслие! Вместо того, чтобы на этого придурка вешать табличку “Очень опасен!”, она ему предоставила хатку. А у тебя, Головастик, только один выход. Знаешь какой? Бежать в нашу церковь и просить у отца Романа, чтобы он очистил тебя от грехов. — Видя, что тот в недоумении уставился на него, крякнул: — Что, у тебя язык отсох? Ах да, ты ведь не в ладу с церковниками. А стоило бы тебе припасть перед ними на колени и покаяться.

Лицо Эдварда исказила мучительная гримаса. Он с трудом сдерживал дыхание и лихорадочно соображал, что ответить в свое оправдание.

— Да, я не признаю, — наконец прорвало его, — я даже презираю храмы и церковников.

— Ишь ты, боголюб наизнанку! Бога признаешь, а церковников под зад? — Феликс глянул на Милену, как бы ища сочувствия и понимания, но она растерянно пожала плечами. Он беспокойно поерзал в кресле и нервно кашлянул. — Вот истинное лицо твоего человечка, которого ты взяла под свое покровительство. Он презирает церковников! Боже, спаси душу павшего! А ты, дорогая хозяюшка, по головке его гладишь, потчуешь, глядишь, кровать с ним делить начнешь.

Она несколько секунд смотрела ему в глаза с рассеянно-задумчивым выражением.

— Помолчи, иначе… наконец бросила она.

— Что иначе?

— Иначе выставлю тебя из дома.

В эти минуты Эдвард выглядел растерянным и угнетенным. Он чувствовал себя оскорбленным, осмеянным, но молчал, не отрывая взгляда от развалившегося в кресле человека со шрамом на подбородке, будто хотел запечатлеть его образ. В его лице, в этих крупных заостренных чертах он находил что-то отдаленно знакомое, однако не мог припомнить, кто он такой и где мог видеть прежде. В то же время Эдвард понимал, что Феликс с его внушительной вальяжной внешностью мог в свое время расположить к себе Милену, и присутствие чужого мужчины в доме раздражало его, почему и прибегнул к тактике унижения.

Память Эдварда продолжала шарить в закоулках мозга, и смутные мысли и догадки привели его в изумление: не тот ли перед ним человек, с которым связаны некоторые горькие воспоминания о своих юных годах? Головастик… Этим прозвищем окрестил Эдварда кто-то из отцовского окружения. Не он ли это? Несколько раз он задавал себе этот вопрос, словно пытаясь заглянуть в прошлое через призму