Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш Страница 89

— Я хотела любви!

— Нет, — сказал он зло, сплёвывая слова. — Ты хотела любви герцога. А когда не получила — взяла графа, чтобы не остаться ни с чем.

Молчание. Короткое. Убийственное.

— О, как же я жалею, — произнёс Эмери, выпрямляясь. — Надо было тогда у алтаря выбрать твою сестру. Я хотя бы знал, что она меня ненавидит. И… может быть, постарался бы что-то сделать, чтобы… А, поздно уже!

Миранда всхлипнула, дёрнувшись к нему.

— Не смей… — заревел Элерс. — Это была моя самая большая ошибка. Не Ирьяна. Ты. Ты — моя самая большая ошибка, Миранда.

Я не улыбнулась. Но внутри что-то холодное и тяжёлое довольно упало на своё место. Как монета в пустую копилку.

— Всё, — сказал Эмери. — Я подаю на развод. По причине супружеского бесчестия. Без содержания. Без подарков. Без моего имени. Слышала? Ни одного золотого. Домой можешь не возвращаться. Ты ничего не получишь!

— Ты не можешь! — взвизгнула Миранда.

— Уже могу.

— Мама и папа… — задыхалась она, словно не зная, что сказать.

— Вот к ним и отправляйся. Если примут.

Он сорвал с пальца кольцо и швырнул его на пол. Золото с тяжёлым, глухим стуком ударилось о доски. Один раз. Второй. Покатилось. И остановилось где-то у края ковра, блестя в полумраке.

— Элерс…

— Я видеть тебя не хочу.

— Пожалуйста…

— Олвинд, — резко сказал Эмери, поворачиваясь к моему мужу. — Забирай её, если хочешь. Делай с ней что угодно. Я не хочу, чтобы надо мной смеялись из-за женщины, которая прибежала утешать вдовца раньше, чем высохли чернила на известии о смерти сестры.

Олвинд молчал. Эмери, кажется, ждал ответа. Не дождался. Развернулся и вышел. Шаги его прогремели по коридору. Через несколько минут во дворе снова хлопнула дверца. Карета рванулась с места и уехала.

Я выглянула в окно. Томас сидел на козлах, бледный как мел. Он не посмотрел на дом. Ни разу. Карета исчезла за поворотом.

Миранда осталась. Одна. В чужом доме. Без мужа. Без кареты. Без первой роли, которую так тщательно репетировала.

В соседней комнате она плакала. По настоящему. Почти. Потом плач стал тише. Совсем тихим. А потом она заговорила.

— Это ужасно, — прошептала она. — Он обезумел. Он всегда был жестоким. Вы слышали? Он бросил меня. В такой день… В день, когда умерла сестричка…

Олвинд не отвечал.

— Вы потеряли жену, — сказала Миранда, и в её голосе снова начали прорезаться нотки той самой, выученной нежности. — Я потеряла мужа. Может быть, это судьба? Может быть, боги не просто так оставили нас обоих с этой болью? Вы же не прогоните меня? Мама и папа меня не примут. Элерс меня выгнал. Мне некуда идти…

Я медленно поднялась.

Нора, стоявшая у двери, подалась ко мне, пугаясь моего резкого движения, но я покачала головой.

Сама. На этот раз — сама.

Нога взвыла, требуя пощады, но я стиснула зубы так, что заныли скулы. Я сделала шаг. Потом второй. Боль отступала на задний план, заглушаемая адреналином и холодным, кристальным торжеством.

Я подошла к двери, отделяющей меня от гостиной, и положила ладонь на холодную бронзовую ручку.

— Пора, — тихо сказала я.

Глава 118

Я нажала на холодную бронзовую ручку. Дверь поддалась с тихим, тяжелым стоном, впуская меня в комнату, где пахло траурными лилиями и чужой, наигранной скорбью.

Нога пульсировала. Каждый шаг отдавался в бедре тупым, рваным жаром, будто кость кто-то скоблил ржавым ножом. Кожа под повязкой горела, но я не хромала. Я шла ровно, впитывая в себя каждый шажок, эту боль, как топливо.

Я вошла сама. Без рук Олвинда. Без поддержки Норы. В траурном доме, где все оплакивали меня.

Миранда стояла у камина в своем безупречном черном платье. Услышав скрип двери, она обернулась.

Маска скорбящей святой треснула, осыпалась невидимой пылью, и под ней оказался голый, животный ужас.

— Ты… — прошептала она. Голос сорвался на сухой, неестественный писк. — Ты жива.

— Как видишь, сестричка.

Она отступила на шаг. Каблук ее туфли глухо стукнул о паркет.

— Но… письмо… сказали…

— Что меня нашли мертвой? — я чуть улыбнулась, и эта улыбка далась мне легко. — Да. Маленькое представление. Для тебя. После того, как ты бросила меня умирать в овраге, с ногой в капкане, запретив Томасу говорить правду, я была уверена, что узнав подробности, ты тут же поверишь и прилетишь сюда на крыльях любви и алчности.

Миранда перевела взгляд на Олвинда.

Он поднял голову. Медленно. И в этом движении не было ничего человеческого. Горе, которое он изображал минуту назад, испарилось, уступив место абсолютной, звенящей пустоте хищника, который наконец-то нашел виновного.

— Ты знала? — спросил он. Голос был тихим. Слишком тихим для такой большой комнаты.

Миранда побледнела так, что под тонкой кожей проступили голубые прожилки.

— О чем? — дрогнувшим голосом спросила Миранда, прикидываясь дурой.

— Где она была.

— Я… я не понимаю…

— Ты знала, где лежала моя жена?

Миранда отступила еще на шаг, спиной наткнувшись на каминную полку. Фарфоровые часы тихо звякнули.

— Олвинд, она… она больна. Ей нужны лекарства. Она пережила ужасное, она не понимает…

— Я понимаю, — сказала я. — Впервые за долгое время — очень хорошо понимаю.

Я сделала еще один шаг. Боль кольнула ногу, но я удержалась, вцепившись ногтями в ладонь. Олвинд дернулся было ко мне, но я едва заметно подняла руку.

Не надо. Пока — не надо.

— Родная сестра бросила меня умирать, — сказала я, глядя прямо в ее расширенные глаза. — В овраге. С ногой в капкане. Хотя я умоляла её о помощи.

— Ложь, — тут же выдохнула Миранда.

— Томас подтвердит.

Она замолчала. Вот теперь попала. Не на письмах. Не на слезах. На имени кучера.

— Томас? — переспросила она, и голос её предательски дрогнул.

— Тот самый Томас, которому ты велела отойти, когда он хотел мне помочь.

Олвинд поднялся. Не резко. Не с криком. От этой плавной, кошачьей грации стало страшнее, чем от любого рыка. Воздух в комнате вдруг стал разреженным, пахнущим озоном и хвоей перед грозой.