Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш Страница 60

Я закрыл дверь.

Замок скользнул в паз с тем мягким, почти ласковым щелчком, к которому я привык за годы, — щелчком, за которым обычно следовало либо подчинение, либо тишина. В этом доме всё подчинялось мне. Даже воздух, казалось, замирал, стоило мне переступить порог.

Сегодня воздух не замер.

Он был густым. Напряжённым. Пахнущим чем-то, чего я не мог сразу назвать — не свечой, не её духами, не угасающим камином. Чем-то другим. Тем, чем пахнет комната, в которой только что разбилось что-то хрупкое, и осколки ещё не успели улечься.

— Вы ещё не спите? — тихо спросил я.

Голос вышел ровным. Слишком ровным. Я слышал в нём ту сталь, которую годами тренировал в себе, — сталь, которой я говорил с министрами, с непокорными вассалами, с теми, кто пытался оспорить мою власть. Сталь, которая обычно заставляла людей опускать глаза.

Она не ответила.

Я сделал шаг. Второй. Ковёр глушил мои шаги — тяжёлый, ворсистый, сотканный где-то в южных провинциях, с узором, который я не удосужился рассмотреть, когда выбирал убранство комнат. Теперь этот ковёр казался мне предательски мягким. Он не давал опоры. Он поглощал звук, поглощал движение, поглощал всё, кроме тишины, которая стояла между нами.

Она сидела у окна. В том самом кресле, которое я велел поставить ближе к свету, потому что однажды заметил, как она щурится, читая при свечах. Я тогда подумал, что это мелочь. Заботливая мелочь. Жест, который должен был показать ей: я вижу её. Я замечаю.

Теперь это кресло казалось мне ловушкой.

Я подошёл ближе.

Осторожно.

Смешно. Я, Олвинд Арундел, герцог, дракон, человек, привыкший входить в любые двери так, будто весь мир обязан был расступиться, сейчас шёл к собственной жене так, словно боялся спугнуть птицу. Птицу с перебитым крылом. Птицу, которую я сам и перебил — может быть, не крыло, а что-то глубже. Что-то, чего не видно снаружи.

— Ирьяна…

Моё имя для неё звучало иначе, чем для всех остальных. Для других это был титул. Для неё — просто имя. И я, глупец, гордился этим. Гордился тем, что она единственная в этом доме называла меня без приставок, без «вашей светлости», без дрожи в голосе.

Я накрыл её ладонь своей.

Привычно. Почти нежно. Хотел поднести к губам, как делал уже не раз — каждый вечер, перед тем как уйти, оставляя её одну в этой огромной комнате. Этот жест стал ритуалом. Моим ритуалом. Способом сказать то, для чего у меня не было слов: я здесь. Я вижу тебя. Ты в безопасности.

И она резко выдернула пальцы.

Я замер.

Глупое движение. Крошечное. Несколько дюймов воздуха между её рукой и моей. Но оно ударило сильнее, чем если бы она встала и влепила мне пощёчину. Сильнее, чем любой удар, который я помнил за свою жизнь, а помнил я их немало.

— Что случилось? — спросил я.

И услышал собственный голос.

Сталь в нём была. Но сталь дрожала. И я ненавидел себя за эту дрожь — за то, что она прорвалась наружу раньше, чем я успел её обуздать. Дракон внутри меня шевельнулся — не от гнева, от чего-то другого. От страха. Драконы не должны бояться. Но этот — боялся. Боялся того, что она сейчас скажет.

Ирьяна медленно подняла на меня глаза.

Красные. Заплаканные. Пустые.

Пустота в них была страшнее слёз. Слёзы я бы понял. Слёзы — это боль, которая ищет выход. Пустота — это боль, которая уже нашла дно и теперь просто заполняет собой всё.

— Я всё слышала.

Кровь отхлынула от лица. Не сразу. Медленно. Будто кто-то открыл во мне невидимую рану — не там, где бьётся сердце, а где-то глубже, в том месте, где я хранил всё, что не показывал миру. И теперь из неё вытекало всё тепло.

Я не спросил что.

Не смог.

Не понадобилось.

Я понял.

Дверь кабинета. Прикрытая неплотно. Её смех — мягкий, бархатистый, тот, который я узнал бы из тысячи голосов. Мои слова. Её слова. Всё то, что я так старательно прятал от жены, от самого себя, от памяти.

— Ирьяна…

— Нет.

Она покачала головой. Движение было коротким, резким.

— Не надо. Я больше не хочу ничего выдумывать за вас.

Эти слова оказались хуже обвинения.

Потому что я вдруг понял: всё это время она действительно выдумывала.

Объяснения. Оправдания. Надежду.

Там, где я давал ей молчание, она сама достраивала милость. Там, где я давал ей осторожность, она видела уважение. Там, где я держал дистанцию — из трусости, из вины, из неспособности признаться даже себе, что происходит, — она пыталась увидеть благородство.

А я позволял.

Я стоял перед ней и впервые видел не только её боль. Я видел свою трусость. Видел её ясно, как вижу пламя свечи в тёмной комнате — каждое колебание, каждую тень.

— Помните… Вы сказали, что мне идёт голубой цвет?

Я сжал пальцы в кулаки. Ногти впились в ладони. Боль была хорошей. Боль отвлекала.

Голубой.

Проклятый голубой.

До этой минуты я не думал о нём так. Я видел оттенок, который подчёркивал её глаза — серо-зелёные, с тёмной каймой, как у горного озера перед грозой. Я видел ткань, лёгкую, холодную, красивую. Я видел, как она стояла передо мной в своём кабинете, смущённая, почти счастливая, с этой новой, непривычной причёской, и пыталась понять — правда ли понравилась мне.

А теперь видел другое.

Её сестру.

Миранду в голубом. Миранду, стоявшую у алтаря в бледно-голубом платье, оттеняющем цвет её глаз. Миранду, ради которой я когда-то собирался просить её руки. Миранду, чью тень я сам, своими руками, невольно привёл в комнату жены.

— Я тогда была такой счастливой… — сказала Ирьяна. — Мне казалось… вы действительно смотрите на меня.

Я смотрел.

Боги, я ведь смотрел. Я смотрел так, как не смотрел ни на кого за последние годы. Я смотрел на то, как она морщит нос, когда считает цифры в моих отчётах. На то, как она упрямо поднимает подбородок, когда боится. На то, как она смеётся — тихо, почти против воли, когда думает, что никто не слышит. Я смотрел и не понимал, когда именно это началось. Когда именно она перестала быть заменой. Когда именно стала — собой.

Но теперь не имело значения, что именно я видел тогда. Имело значение только то, что она видела сейчас.

Предательство.

В каждом подарке. В каждом