Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш Страница 55

И в этот миг что-то хрустнуло.

Негромко. Короткий, сухой звук — как будто я наступила на сухую ветку.

А потом ногу сомкнуло.

Не ударило. Не дернуло. Именно сомкнуло — быстро, жадно, с тем равнодушным усилием, с каким захлопывается пасть.

Стальные челюсти встретились вокруг моей лодыжки, и я почувствовала, как ботинок для верховой езды— толстая кожа, двойная подошва — сжался, словно бумага.

Рот открылся сам собой. Но воздух не вошел. Он застрял где-то посередине, между глотком и криком, и я поняла, что забыла, как дышать. Тело просто отключило эту функцию, как отключают свет в комнате, где больше нечего делать.

Боль пришла не сразу.

Сначала было онемение. Странное, почти приятное — как будто ногу отлежали, как бывает, когда долго сидишь в неудобной позе. Я даже подумала: ничего, сейчас пройдет.

Потом онемение лопнуло.

Боль хлынула так, как хлещет вода из прорванной плотины: мгновенно, с ревом, снося все на своем пути. От щиколотки вверх — в колено, в бедро, в пах, в живот. Я почувствовала, как она поднимается по позвоночнику, как добирается до основания черепа.

Я опустила взгляд.

В лунном пятне — узком, кривом, пробившемся сквозь переплетение ветвей — блестело железо. Черное, матовое, с зубьями, которые входили в кожу там, где сапог не выдержал. Я видела, как один из них вошел в кожу над косточкой, как мох вокруг потемнел, впитывая то, что должно было быть моей кровью.

Я не почувствовала, как упала.

Колено ударилось о землю — глухо, тяжело, но это была другая боль, маленькая, почти домашняя по сравнению с той, что разрывала ногу. Я схватилась руками за землю, пальцы впились в прелые листья, в сырую землю, в холодные камни.

Где-то очень далеко, за стеной боли, я услышала скрип кареты.

Карета снизила скорость. Дорога здесь была неровной, поэтому она шла медленно. Лошади фыркали — близко, совсем близко, может быть, в двадцати шагах от меня. Кучер что-то пробормотал — я не разобрала слов, только интонацию: усталую, равнодушную, ту, с какой люди говорят сами с собой в долгой дороге.

Я прикусила ладонь.

Зубы вошли в кожу, я почувствовала металлический вкус, но сейчас я думала только о том, чтобы не закричать.

Глава 98

Я попробовала отдернуть ногу.

Бесполезно. Пружина была тугая, упругая, сделанная для того, чтобы держать не белку и не лису. Такой капкан ставят на зверя, который весит больше, чем я. На кабана. На волка. На того, кто будет рваться и выть, пока не упадёт без сил.

Я рванула ещё раз — сильнее, с отчаянием, и зубья вошли глубже.

На этот раз я не выдержала боли, закричала. Так громко и так пронзительно, как только могла.

И если они меня сейчас увидят — всё закончится.

Меня вернут.

К Олвинду. К его дому. К его жалости, которая оказалась любовью к другой женщине.

Я зажмурилась.

Нет.

Но боль была такой, что становилось трудно думать. Я попыталась сосредоточиться — на чём угодно, только не на ноге. На дыхании. На том, как холодный воздух входит в лёгкие и выходит обратно. На том, как где-то далеко ухнула сова. На том, как под сапогом хлюпает мокрая земля.

Бесполезно.

Боль была больше всего остального. Она заполняла собой весь мир — и лес, и небо, и карету, и Миранду, и Олвинда, и меня саму. Я была теперь не женщиной, не герцогиней, не беглянкой. Я была ногой в капкане.

И внутри что-то треснуло.

Не гордость. Гордость я потеряла ещё в том доме, когда плакала над жемчугом. Не обида. Обида сгорела в кабинете, когда я услышала её смех.

К чёрту гордость. К чёрту побег. К чёрту всё.

Я не хочу умирать здесь. В кустах. В капкане, который поставили не для людей. С грязью на щеке и кровью в сапоге.

Я глубоко вдохнула — так глубоко, как только могла, пока рёбра не хрустнули от усилия, — и закричала:

— Томас! Томас! Останови карету!

Я знала имя кучера Элерса. Мы часто ездили вместе, поэтому я знала, что его зовут Томас.

Я прислушалась и услышала, что карета дёрнулась и остановилась. Лошади всхрапнули — тревожно, коротко, как всхрапывают животные, когда чуют беду. Колёса скрипнули, оседая на рессорах.

Свет фонаря замер между деревьями.

— Томас! — закричала я снова, уже почти срывая голос. Голос получился чужим — хриплым, надломленным, с ноткой, которой я у себя никогда не слышала. — Томас! Это я!

Несколько секунд стояла тишина.

Потом донёсся голос кучера — удивлённый, сонный, с той интонацией, с какой говорят люди, которым показалось, а они не уверены:

— Мне… показалось, кто-то кричал моё имя.

И сразу — другой голос. Раздражённый, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, которую я узнала бы из тысячи.

— Ты чего остановился посреди леса?

Миранда.

Сердце — глупое, предательское сердце — сжалось так, что стало трудно дышать. Я прижала ладонь к груди, но это не помогло. Оно и не должно было помочь.

— Госпожа… Мне правда показалось… — оправдывался Томас.

— И что?! Поезжай!

Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Тонкая нить, которая ещё держала меня на плаву, — та самая, что шептала: «Потерпи. Ещё немного. Ты почти дошла».

Нет. Только не это. Я понимала, какое это унижение — просить о помощи сестру. Но вряд ли герцог ждет еще любовниц! Так что это мой последний шанс. Быть может, за это я буду презирать себя до конца своих дней, но лучше бы они наступили нескоро!

Я набрала в грудь воздух — столько, сколько влезло, пока рёбра не начали протестовать, — и закричала так громко, как только могла:

— Миранда! Миранда! Помоги мне!

Тишина.

Казалось, даже лес замер. Сова перестала ухать. Ветер перестал шевелить ветви. Где-то в траве перестало шуршать что-то мелкое. Всё затихло, словно слушало.

Потом хлопнула дверца кареты.

Я увидела в свете фонаря между деревьями, как с козел спрыгнул Томас. Он поднял фонарь повыше, и свет заплясал между ветвей, выхватывая из темноты куски дороги, куски деревьев, куски меня — ту, что сидела в кустах, с разорванным платьем и кровью на ноге.

— Кто здесь?..

Он сделал несколько шагов в заросли. Потом ещё один.

И вдруг остановился.