Руками не трогать, или как я стала богиней домашнего очага! - Марина Анатольевна Андреева Страница 12

Слова «клиент», «выручка», «наличными» прозвучали в тихой комнате громче, чем его голос. Они были твердыми, реальными. Не медяки от Горма. Настоящие деньги. За настоящую работу. Мою работу.

Я посмотрела на свои пальцы, еще в царапинах от чистки сундука, но уже чувствующие упругость хорошей шерсти. Вязание. Это не просто ремесло. Это почти медитация. Тишина, ритм спиц, нить, растущая под пальцами. Связь с домом, которого нет.

И деньги.

— Материалы? — спросила я тихо.

— Лучшие. Мягчайшая шерсть альпаки с южных склонов. Не колется, влагу отводит. И травы — успокаивающие, противовоспалительные. Для прокладки между слоями, — он говорил быстро, уверенно, будто уже все продумал. — Принесу завтра.

Я смотрела на него. На его открытое, энергичное лицо. Он видел во мне не убогую беженку, не нарушителя параграфов. Он видел мастерицу. Источник товара. Или партнера.

— Хорошо, — сказала я, и голос не дрогнул. — Сделаю.

Калеб широко улыбнулся. На этот раз улыбка дошла до глаз.

— Отлично! Знакомые черты в тебе угадал. Деловая хватка, — он отхлебнул еще пива, поставил флягу. — Принесу завтра, к вечеру. Ты тут будешь?

— Буду. Архив только до пяти.

— Отлично, — он кивнул, развернулся к двери. Остановился на пороге. — И, Настя... не слушай никого. Особенно гильдейских крыс вроде Лордана. В этом мире выживает тот, кто умеет продать то, что умеет делать. Запомни.

Он вышел. Дверь закрылась. В комнате снова запахло луком и деревом, но теперь в воздухе висело еще что-то. Ожидание. Азарт.

Я опустилась на пол рядом с Пыльником. Он перестал вылизываться, смотрел на меня своими большими глазами.

— Ну что, — прошептала я ему. — Кажется, у нас появился первый заказ. Настоящий.

Он ткнулся холодным носом мне в ладонь и заурчал.

Развернула холщовый мешочек от Калеба. Горьковато-цветочный запах смешался с резкой камфарой. Голова закружилась на секунду. Отодвинула травы в сторону. Достала моток шерсти альпаки. Шерсть легла на ладонь невесомым облаком. Цвет — нежный крем, как сливки. Прижала моток к щеке. Мелкие ворсинки защекотали кожу. Провела щекой сильнее. Искала колючесть, занозу. Не нашла. Только пушистая, глубокая мягкость. Идеальная.

Пыльник с подоконника следил, повернув голову. Вечерний свет лился густым медовым потоком, ложился на пол теплым прямоугольником. Достала спицы из коробки на сундуке. Дерево теплое, гладкое от частого касания. Села на пол, спиной к прохладному дереву сундука.

Набрала первые петли. Пальцы двигались сами, помнили ритм. Шерсть мягко скользила, послушная. Первые ряды росли — ровные, аккуратные. Получился начаток носка. Прочного, теплого. Обычного.

Остановилась. Взгляд упал на работу. Не то. Не для моряка. Не для долгой ломоты в костях.

Закрыла глаза.

Всплыл образ — не здесь. Дедушкины руки, лежащие на коленях. Крупные узловатые суставы. Ноги в стоптанных тапочках, даже летом в носках. Голос бабушки из кухни: «Ему всегда холодно, бедняге». Запах той пряжи — некрашеной, жирноватой, с запахом овчарни и тепла. Скрип ее кресла-качалки у печки. Треск поленьев. Тихий, размеренный стук ее спиц.

Открыла глаза.

Распустила начатое. Петли мягко соскользнули, шерсть рассыпалась бесформенной кучкой.

Взяла спицы снова. Набрала петли заново. Теперь каждое движение — с мыслью. Не «связать носок». «Создать обволакивающее тепло». Как от печки, когда завернут в плед. «Сделать мягкость». Как у старой, любимой кожи. Вплетала в вязку этот образ. С каждым рядом. С каждым движением спицы.

Между слоями шерсти прокладывала щепотку тех самых трав. Горьковатый запах смешивался с нейтральным запахом шерсти. Вкладывала в это намерение — «успокоение», «снятие боли».

Пыльник спрыгнул с подоконника, подошел, уткнулся носом в растущее на спицах полотно. Обнюхал. Не чихнул. Издал короткое, одобрительное сопение. Лег рядом, свернулся клубком, положил морду на ногу. Тепло и тяжесть.

Вязала дальше. Комната погружалась в сумерки. Не зажигала свет. Вязала по памяти, по ощущению в пальцах.

Первый носок закончился. Лежал на ладонях теплым, живым комочком. Не просто вещь. От него исходило ощущение — покой, защита. Уверенность, что ногам в нем будет хорошо.

Положила носок рядом со спящим Пыльником. Начала второй.

За окном стемнело полностью. Снизу, из харчевни, донесся грохот посуды, взрыв смеха. А здесь, в углу, царила тишина. Прерываемая только тихим поскрипыванием деревянных спиц. Плела из шерсти и памяти маленькое, тихое чудо. Не магией заклинаний. Магией намерения. Той самой, что привела сюда.

И впервые с момента падения пришло не чувство страха или тоски. Пришла тихая, глубокая радость ремесленника. Того, кто может взять в руки нить и создать нечто настоящее. Даже в самом чужом из миров.

Второй носок рос быстрее. Пальцы уже помнили ритм, шерсть скользила сама. Когда последнюю петлю закрыла, в комнате стояла глубокая ночь. Свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени на стены. Два носка лежали рядом, парой. Одинаковые, но не совсем. Второй чуть свободнее, будто зная, что правая нога всегда больше. Я свернула их вместе, шерсть к шерсти. Тепло от них било в ладони ровной, убаюкивающей волной. Пыльник проснулся, потянулся, ткнулся носом в сверток. На этот раз не чихнул. Просто обнюхал и издал тихое, глубокое урчание одобрения. Судья вынес вердикт.

Утром отнесла сверток Калебу. Он стоял за прилавком, что-то оживленно доказывая двум дамам в пестрых шляпах. Увидев меня, блеснул улыбкой, извинился перед клиентками и вынырнул из-за стойки.

— Готова? Давай сюда!

Я протянула сверток. Он взял его небрежно, но пальцы сразу сомкнулись плотнее, оценивая вес, упругость. Развернул один носок, сжал в кулаке, потом провел ладонью по внутренней стороне. Брови поползли вверх.

— Мягкие... Неожиданно мягкие. Чем обрабатывала?

Я пожала плечами.

— Так, по-семейному.

Он пристально посмотрел на меня, потом медленно кивнул.

— Понял. Секрет мастера. Ценю.

Он сунул руку под прилавок, достал небольшой кожаный мешочек, звонко звякнувший. Отсчитал мне монеты. Не медяки. Серебряные, с тусклым благородным блеском, холодные и тяжелые. Я впервые почувствовала их настоящий вес в ладони. Не подачки. Заработок.

— Спасибо, — сказала я, зажимая монеты в кулаке. Они впивались в кожу.

— Не за что. Жду следующей работы, — улыбнулся он и вернулся к дамам, уже держа в руках развернутый носок как образец.

Я ушла, оставив позади его голос: «Видите, мадам, качество! Ручная работа, эксклюзив...»

Следующий час провела на рынке, не решаясь потратить ни монеты. Просто ходила, сжимая мешочек в кармане. Запахи специй, крики, пестрота — все казалось теперь острее, реальнее. У меня были деньги. Мои.

Вернувшись к