Русские народные сказки и суеверные рассказы про нечистую силу - Александр Евгеньевич Бурцев Страница 121

От мужа письма идут, в самом Питере он служит, жене и родным поклоны отписывает, про свое жительство обсказывает и со слезами просит, чтобы его не забывали, особливо в деньгах большую нужду имеет. Молодайка и ухом не ведет, домашние, как только начали читать: «Любезнейшим моим родителям», — горько плакать, а солдатка ни одной слезинки не выронит, слушает хладнокровно и как будто даже улыбается. Неладно дело. А уж по деревне слушок ходит, что к солдатке змей летает: ночной сторож не однова видал, как нечистый над их усадьбой из крыши рассыпался. Свекор и подкараулил. Ночью кто-то постучался с воли; молодайка вскочила, скорехонько оделась, валенки обула, шубу накинула и за дверь, на крыльцо. Свекор помешкал, подождал немного, не вернется ли сноха. Нет. Оболокся, достал четверговую свечу (свеча, с которой стояли в Великий Четверг за стоянием), зажег ее и пошел доглядывать. Время было зимнее, на крыльце и лестнице снежком напорошило, по ступенькам ступни валенок и следы в заулок. Он и пошел по этим следам и дошел по ним до сенницы: видит, ступни валенок на мостке, ключ в замке, и ворота (дверь) не вплотную притворены. Приостановился, ухом припал, а свечку шапкой прикрывает, чтобы светок-то не увидали. Слышит: голос внутри, целуются…

— Родименький мой, сердечненький, — лепечет сноха.

— Ты только помалкивай, — слышит свекор другой голос, как будто бы мужской и знакомый. — Пускай они читают мои письма, это один мой товарищ за меня им пишет, а я ни одной ночи не пропущу, чтобы с тобой не повидаться.

Тут отец и опознал голос-то сына в сеннице. Обрадовался, но и усомнился. Как же это так, если его отпустили в побывку, так он бы, чай, прямо в родительскую избу пришел, а в сеннице-то почто ему укрываться? Перекрестился, молитву честному кресту прочитал и осторожно приотворил воротину. Батюшки святы. Как что осветит, зашипит и огненным вихрем мимо него на волю, смрадом так и обдало его. Замер на месте старик, а свечка четверговая, святая, в руке светится, не стухла от дьявольского ветра; сноха молодая сидит на сене, и лица на ней нет. Опомнился свекор:

— Что, милая, — промолвил, — узнала, кто мужем к тебе прилетал?

А та сидит, не шелохнется, и ни слова в ответ; глядит на свекра, глаза большие, по лукошко, лицо ровно полотно, и вся растерзанная. Ужаснулся инда мужик — ополоумела молодичка. На другой день попа привезли, тот молитвами разными и отчитывал. Нескоро, но оправилась женщина, говорить начала и все родным поведала: вовремя спохватились, не дали окаянному совсем загубить христианскую душеньку. Но долго еще после прилетал, стучался в сенную дверь и в подоконницы, вызывал к себе молодицу. Бог пожалел ее, не допустил до погибели.

Записал Г. Нефедов

Рассказ про лешего

Дело было после Покрова. Ночи темные, что называется, ткни в глаз — не видно. Мужичонка пьяный отправился из соседней деревни домой и, конечно, в такую ночь и трезвому трудно без всяких леших, а пьяному и подавно; однако мужики объясняют то, что мужик заблудился действием нечистой силы, и сам он, по рассказам мужиков, об этом рассказал следующее:

— Пошел это я из деревни один, ну, вестимо, дело праздничное, был выпивши. Ну да ведь ничего, думаю я себе, кто меня, старика, тронет. Пошел до Церношихи-речки: вдруг нагоняю своего сына, вот мой, да и мой парень, только рыло немножко набок. Пойдем, говорит, тятька, вместе. Пойдем, говорю. Это, значит, рядышком. Дорога все гладкая, мне и не к чему, что тут ведь все лес. Да что-то уж больно долго мне показалось, надо бы быть полям, а мы все идем и не можем дойти. Меня и взяло сомнение, а парень, отстав, забирает вперед. Да что это, господи помилуй, не можем дойти-то мы, говорю я. Как сказал я это слово, Бога-то как помянул, он как захохочет, нани в лесу все захохотало; догадался, говорит; ничего и не стало, а я стою в болоте по колено в воде, не смею и вступить, и зареветь во весь голос. Дак в деревне ладно учуяли, да и пришли с огнем.

На сенокосе

Дело было в самый сенокос. Косил это, значит, мужичок лесную пожню со своей семьей, а и в семье-то народу только сам, жена да парнишка годов двенадцати. День-от, вишь ты, был жаркий, и так это их распарило, што со всем стало и самим-то работать невмоготу, а парнишку и подавно, оно, хоша он и косив не первое уж лето, да известно, какой што заправский косец. Вот он коло середнего уповода[134], в половине по эдак середнего уповода и стал проситься у мамки на реку поесть ягод: «Устав, — гыт, — пывко, дак отдохну, да и вам к навжне ягод принесу». Мамка, ты вишь, была баба непутевая, кажись, штобы отпустить парнишка, благослев, а она: «Понеси, — гыт, — тебя леший да и задави! Линь робить-то дак охота полависить, буть ты от меня проклят, да, смотри, и не приходи — лопать все равно не дам». Мужик-от быв на другом конце пожни — ему и не слышно, што баба с шали баяла, а парнишка завернеусе за кустики. Покосили, значит, до павжны[135], мужик-от и спрашивает:

— Где у нас Васька, то што-то не видать его. Пора бы, благословясь, и попавжнать, излыцило совсем.

— Да гляди, тутотка в кустах, он даве по ягоды ушел, — отвечает баба, — кричи его, а я той порой и поесть соберу, может, ишшо ягод насбирал, дак с хлебцем и поедим.

Мужик уцав звать. Васька не отгаркивается.

— Да што, храни бог, не заблудился ли он уж за грех — не отгаркиваетце. Беги, баба, ты вверх по реке, а я вниз, ежели недавно ушел, дак далеко-то негде уйти.

Бегали это они вплоть до вецера — ухали, ухали — нигде не отгаркиваетце, у мужиков спрашивали — никто, бают, не видав. Всю ноць пробегали зря, утром заявили десятскому, штобы, собрав деревню, искали, да што, паре, как матка родная прокляла, где найдешь. Искали, искали очень, целое общество ходило неделю в лес, да в реке шарили, ничего не могли поделать. Так и сгинул парнишка, нигде не могли найти. Опосля и попов-то звали, на подне-то молебен служили: думали