Мир японских волшебных сказок - Автор Неизвестен -- Народные сказки Страница 2

Но когда опускалась ночь и зажигались небесные светила, влюбленные приходили на берег звездной реки и долго стояли там, не отрывая глаз друг от друга и ожидая седьмой ночи седьмого месяца.

Назначенное время приближалось, и любящая жена боялась лишь одного. Всякий раз, когда она думала об этом, ее сердце начинало биться все быстрее и быстрее. А что если будет дождь? Ведь Небесная Река и так полна до краев: еще одна капля – и начнется наводнение, которое смоет птичий мост.

Но ни одной капли не пролилось. Наступил седьмой месяц и седьмая ночь, и небо было ясным. Мириады сорок с радостными криками слетелись к реке и выстроили узенький мостик – только для крошечной женской ступни. Дрожа от радости и слыша, как громкие удары ее сердца заглушают даже птичий гомон, она перешла через Небесную Реку и оказалась в объятиях мужа. И так повторялось из года в год. Любящий муж стоял на своем берегу реки, а жена шла к нему по мостику из сорок, боясь, как бы не случилось дождя. И вот так каждый год люди надеются на хорошую погоду, а праздник счастья отмечается и старым и малым.

Путешествие двух лягушек

На расстоянии сорока миль (64 км), которые пролетают журавли, стоят два великих города – Осака и Киото. Один из них – город каналов и мостов. На его улицах идет оживленная торговля, а по водным путям туда-сюда снуют лодки, словно деревянные челноки в ткацком станке. Второй же является священным городом империи Микадо; он опоясан зелеными холмами и девятью кругами цветов. На его тихих чистых улицах, разложенных, будто шахматная доска, гуляют выбритые монахи и одетые в мантии студенты. Ах, как красив Киото с его прекрасными девушками, храмовыми садами, замковыми стенами, башнями и крепостными рвами, в которых цветут белые лотосы.

Давным-давно, в старые добрые времена, еще до того, как мужчины с волосатыми лицами и бледными щеками пришли из-за Моря Великого Мира (Тихого океана) в Японию; еще до того, как грохочущий двигатель, испускающий черный угольный дым, начал пугать белоснежных цапель на рисовых полях; еще до того, как черные вороны и драчливые воробьи, не боясь человека, уселись на телеграфные провода; еще до того, как люди впервые только подумали о железной дороге, жили-были две лягушки: одна – в колодце в Киото, а другая в лотосовом пруду в Осаке.

На Земле Богов (в Японии) все знают поговорку о том, что «лягушке в колодце неведом великий океан»; и киотская лягушка так часто слышала эти обидные слова от девушек, которые приходили к колодцу с ведрами, висящими на бамбуковой палке, чтобы набрать воды, что решила поехать за границу и повидать мир, особенно tai kai (тай кай – «великий океан»).

– Увижу своими глазами, – сказал мистер Ляг, проверяя бумажник и протирая очки, – что это за великий океан, о котором все говорят. Держу пари, что он и вполовину не такой глубокий и широкий, как мой колодец, где я даже днем вижу звезды.

А правда состояла в том, что недавнее землетрясение изрядно уменьшило глубину колодца, и он сильно обмелел. Мистер Ляг сообщил семье о своих намерениях. Миссис Ляг сначала разрыдалась, но затем, промокнув глаза бумажным платочком, объявила, что будет на пальцах считать часы до возвращения супруга и всякий раз во время завтрака и ужина ставить на стол тарелку и приборы и для него – будто он дома. Она наполнила маленькую лакированную коробочку вареным рисом и улитками – ему в дорогу – и завернула ее в шелковую салфетку; положила запас одежды в узелок и повесила его мужу на спину. Завязав веревочку от узелка на шее, он схватил вещи и приготовился отправиться в путь.

– Sayonara (Сайонара – «До свидания»)! – воскликнул он со слезами на глазах и ушел прочь.

– Sayonara. Oshidzukani (Сайонара. Осидзукани – «До свидания. Не беги»), – проквакала миссис Ляг, и вся лягушачья семья хором поддержала ее.

Два лягушонка были еще малышами, головастиками с хвостиками в полдюйма, и, конечно, их пока что для переноски привязывали на спины к старшим братьям.

Выбравшись из колодца на землю, мистер Ляг заметил, что другие животные не прыгают, а ходят ногами. И, не желая показаться чудаком, он тоже начал бодро передвигаться либо прямо, либо опираясь на все четыре конечности.

Между тем случилось так, что в то же самое время отец семейства, лягушка из Осаки, вдруг ощутил какое-то беспокойство и неудовлетворенность своей жизнью на краю лотосового рва. И он решил «вывести львенка в долину».

– Ничего себе! Какое хвастовство для лягушки! – воскликнет читатель. – Что это значит?

Я должен сказать вам, что осакская лягушка была философом. Прямо на берегу лотосового пруда располагался монастырь, где жили буддийские монахи, которые каждый день изучали священные свитки и погружались в чтение книг Конфуция, желая выучить их. Наша лягушка слышала эти тексты так часто, что могла (конечно, на лягушачьем языке) повторить мудрые изречения и исполняемые речитативом ответы на вечерние молитвы от имени великого идола бога Амида. Действительно, отец-лягушка так часто был свидетелем споров о тех или иных отрывках из классики, что и сам сделался мудрецом и философом. Однако, как гласит поговорка, «мудрец не бывает счастливым».

А почему? Несмотря на бережок из мягкой грязи, обилие зеленой ряски и застоявшейся воды, тенистые листья лотоса, упитанную жену и многочисленную семью – словом, все то, что делает лягушку счастливой, лоб, а скорее – живот отца-лягушки покрывался морщинами из-за того, что он долгое время бился над решением таких запутанных проблем, как, например:

Монахи часто приходят на берег пруда, чтобы посмотреть на розово-белый лотос. Однажды в летний день, когда маленький лягушонок, только-только миновавший стадию головастика, когда у него еще оставался небольшой кусочек хвостика, сидел, наслаждаясь теплом, на огромном круглом листе, один монах сказал другому:

– На какие мысли он тебя наводит?

– Лягушонок не может стать никем, кроме лягушки, – сказала, рассмеявшись, бритая макушка.

– А ты как думаешь?

– Белые цветы лотоса проклевываются из черной грязи, – важно ответил другой, когда они оба уходили.

Старая лягушка, сидящая поблизости, подслушала их разговор и начала философствовать:

– Г-м-м! Лягушонок не может стать никем, кроме лягушки, да? Но если