Демонология в древнерусской литературе - Федор Алексеевич Рязановский Страница 11

А вот еще более яркое место из летописи, где Перун представляется живым дьяволом.

«И прииде епископ Иоаким и требища разори и Перуна посече, что в Великом Новгороде стоял на Перыни, и повеле повлещи и в Волхов; и повязавше ужи, влечаху и по калу, биюще жезлием и пхающе, и в то время бягае вшел бес в Перуна и поча кричати: о, горе мне! ох! достахся немилостивым судиям сим. И вринуша его в Волхов. Он же пловяше сквозе великий мост, егоже безумнии упивающеся, утеху творят бесом и заповеда никому же нигдеже не перенять его. И иде пидблянин рано на реку, хотя горинцы везти в город. И перун приплыл к берегу, к бервы. и отрину его шестом. и рече ему: перунище! досыти еси ел и пил а ныне прочь плови – и плы из света некощное, сиречь во тьму кромешную»[79].

В такого же живого беса превратился и другой языческий бог – Волос или Велес. Об этом новообразовавшемся бесе мы узнаем из жития Авраамия Ростовского.

«Видев же преподобный, читаем здесь, прелесть идольскую соущу (в Ростове), не оубо бе прияша святое крещение, но чюдесный конец покланяшеся идолу камену[80]; омрачени бо суть сердца их, бесу злу живущу, яко близ его никому же смеяти ходити путем тем, и мечьты творяще, мечеть бо христианьскы творяше страшилища злым омрачением».

Преподобный стал молиться, чтобы Бог дал ему силу сокрушить идола. «И не взможе. Не дадяше бо ни близ себе окаянный приити злым влшеством своим».

Велес оказался настолько могущественным бесом, что для борьбы с ним святому помогла только сверхестественная сила: ему явился апостол Иоанн и дал ему свою трость, которою Авраамий и «ибоде» Велеса[81].

Относительно перехода в беса других языческих богов, упоминаемых в другой русской письменности, мы не знаем таких ярких мест, хотя все они вообще называются бесами[82]. Может быть, это потому, что культ этих богов не имел такой всеобщей распространенности, как культ Перуна и Волоса.

Кроме стихийных богов, славянин признавал также целый рой своих соседей, стихийных обитателей: леших, водяных, домовых, берегинь (русалок), упырей и пр. С принятием христианства все эти существа пополнили ряды христианских бесов. В народном сознании они настолько слились с бесами, что одинаково, напр., сказать: «ступай к лешему!» или «пошел к черту!»

Но встречаем мы эти существа и в древнерусской письменности, перешедшими в христианский пантеон.

В житии Евфросина Псковского читаем такой интересный рассказ. Некогда святой пошел во «внутреннюю пустыню». И вот его встречает дьявол в виде одного знакомого «изорника» (человека орущего, пашущего из части) лицом к лицу, поклонился ему и изявил желание идти вместе с ним. Дьявол шел быстрой походкой и постоянно забегал вперед.

Всю дорогу он занимал преподобного разговорами: «поведа блаженному отцу недостатки домовыя и обида ему и насилие от некоего, а с иным которахся, а со иным крамолихся и тяжбы ми есть и суд». Святой по обычаю стал скорбеть о нем и печаловаться, обещая ему помочь, и начал учить его о смирении: «чадо, буди в обидах и тяжбах и пред насильники кроток, сердце имей смирено и душу милостиву: писано бо есть, чадо: гордым Бог противится, а смиренным дает благодать», не подозревая, что его спутник – сам дьявол. Когда святой увлекся разговором, он вдруг заметил, что заблудился: не может узнать места и вспомнить дорогу ни к монастырю, ни к месту своего путешествия. Его спутник вызвался показать ему дорогу, пошел впереди своей торопливой походкой, но только еще более сбил с пути. День уже догорал, наступил вечер. Святой встал на колени и начал читать «Отче наш». Но когда он еще произносил: «но избави нас от лукаваго» («и слово бе во устех его»), его проводник начал быстро таять, как дым, разошелся по воздуху и стал невидим. Преподобный пришел в сознание и увидел, что он в непроходимой пустыне в лесной чаще на круче горы, над пропастью, и понял что «облуди его враг от обители вдале пять поприщ»[83]). Нетрудно узнать в этом дьяволе родного русского лешего, хотя дьявол и не называется этим именем, который сбивает с пути, затемняет сообразительность путника и заставляет его иногда погибнуть. Это тоже самое христианизованное языческое представление, которое позднее художественно-верно схвачено было Пушкиным:

«Хоть убей, ни зги не видно!

Сбились мы; что делать нам?

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам».

(«Бесы»).

В ответах митрополита Иоанна II-го черноризцу Якову упоминается о жертвах «бесом и болотом и кладязем»[84]. Точно также и в слове с именем Иоанна Златоустого «о том, како первее языци кланялися идолом», говорится: «а друзии к кладязем приходяще молятьс, и в водоу мечют велеару жертву приносяще»[85]. Это говорится, конечно, о водяном, которого в виде беса же мы встречаем и в житии. Вот одно «чудо» из жития Иова Ущельского:

«Ехали через Мезень реку в лодке Нисогорской волости Фока с братьею Петровы дети на пашню свою и плавили лошадь, и выехали до полуреки, и найде на них дух нечистый водный и нача лошадь топити; они же лошадь держаху, а нечистый дух яве хождаше аки рыба велика волнами и нападаше на лошадь и за лодку хваташе, потопить хотя; они же веслы биюще его отреюще, и возопиша, плачуще со слезами: святый Ущельские пустыни! помози нам и не дай нас потопити нечистому духу. И в том часе невидим бысть и отпустил лошадь их, и переехаша реку, а лодка уже полна воды и не погрязнула»[86].

В одном древнерусском поучении встречаем упоминание «о проклятомм бесе хороможителе», которого в новоселье хозяин встречает «с кошкою черною и с курою черным», т. е. о домовом[87]. В Киево-Печерском патерике мы встречаем несколько рассказов про его шалости.

Однажды к Феодосию Печерскому пришел монах «от единыя веси монастырския» и сообщил, что в хлеве, куда загоняли скотину, живут бесы и вредят скотине, не давая ей есть. Много раз священник молился тут и кропил св. водою, но это не помогало.

Феодосий отправился в это село, под вечер вошел в хлев и, затворив за собою дверь, всю ночь до утра пробыл там на молитве; с тех пор бесы не появлялись и «не творили никому на дворе пакости»[88]. Могут возразить, что домовой – дедушка добрый, бережет