Мусульманское открытие Европы - Бернард Льюис Страница 88

Как и мужчины, женщины носят здесь верхнюю одежду — стёганые безрукавные куртки из чёрного сукна разных сортов. Под ними, однако, они надевают платья из парчи, шёлка, златотканой материи и прочих драгоценных и затканных золотом тканей; платья эти не короткие и не скудные, как женские платья в других землях неверных, но пышные и обильные, так что они волочат за собою по земле целые локти ткани, точно развевающиеся юбки дервишей-мевлеви. Нижних штанов они не носят вовсе. Обувь носят всех цветов, а пояса у них обыкновенно усыпаны самоцветами. В отличие от юных девиц, замужние дамы ходят здесь с открытой грудью, сияющей белизной, как снег. Они не подхватывают платье на талии поясами, как женщины Венгрии, Валахии и Молдавии, но повязывают вокруг стана кушаки, широкие, как обод сита. Это уродливое одеяние придаёт им вид горбуний. На головах они носят белые кисейные чепцы, украшенные тонким кружевом и вышивкой, а поверх них — капюшоны с каменьями, жемчугом и лентами. Божьим промыслом, груди женщин этой страны не громадны, как бурдюки для воды, каковы они у женщин турецких, а невелики, с апельсин. При этом они по большей части вскармливают детей собственным молоком.[359]

Шейх Рифаа отметил другую удивительную черту европейской одежды — странную привычку время от времени менять её фасон:

Одна из отличительных черт французов — их жадное любопытство ко всему новому и любовь к переменам и разнообразию во всех вещах, в особенности же в одежде. Она у них никогда не бывает постоянной, и ни одна мода или украшение не сохраняются доныне. Это не значит, что они меняют одежду целиком; это значит, что они её разнообразят. Так, например, они не перестанут носить шляпу и не заменят её тюрбаном, но иногда носят шляпу одного рода, а затем, спустя некоторое время, сменяют её шляпой другого рода, будь то по форме, цвету или тому подобному.[360]

Абу Талиб счёл замысловатую одежду европейцев нелепой тратой времени. В пространном обсуждении слабостей и недостатков англичан шестым пунктом он перечисляет «то, что они тратят много времени на сон и одевание, на убирание волос и бритьё бород и тому подобное…»[361] Ради того чтобы следовать моде, они носят на себе от шляпы до башмаков не менее двадцати пяти предметов одежды. Мало того, у них есть разные наряды для утра и вечера, так что всё дело одевания и раздевания проделывается дважды на дню. Два часа они тратят на одевание, убирание волос и бритьё, по меньшей мере час — на завтрак, три часа — на обед, три часа — в обществе дам, или слушая музыку, или играя в азартные игры, и девять часов — на сон; таким образом, на ведение дел остаётся не более шести часов, а у знати — не более четырёх. Холодная погода, говорит Абу Талиб, не оправдывает столь многочисленных одежд. Можно было бы сократить их число наполовину и всё равно оставаться в тепле, и можно было бы сберечь много времени, уменьшив бритьё, укладывание волос и тому подобное.

Некоторые из этих мусульманских гостей обладали достаточной долей воображения, чтобы понимать, что они представляют собою для жителей Запада столь же странное зрелище, сколь и те для них самих.

Подобно другим османским путешественникам в Европу, Васиф не без удовлетворения замечает, какое впечатление он производил и какие толпы собирались поглазеть на него. Началось это ещё в карантине, когда жители окрестностей приходили глазеть на него с другой стороны ограды.

Позднее, когда он совершал церемониальный въезд в Мадрид, «число зрителей не поддавалось описанию. На балконах домов, выходящих на улицу, зрители теснились в пять-шесть рядов. Хотя улица была достаточно широка, чтобы пять экипажей ехали в ряд, толпа стояла так плотно, что даже всадник на лошади мог пробраться лишь с трудом. Нам сказали, что окна сдавали по 100 пиастров за каждое».[362]

Персидский сановник, присутствовавший при открытии железной дороги Лондон — Кройдон в 1839 году, замечает о толпе в тридцать или сорок тысяч человек, собравшихся там:

Едва они заметили нас, как начали кричать и вопить от изумления и насмешки. Но Аджюдан-баши взял на себя почин, первым вежливо их поприветствовав, и они ответили тем, что поснимали шляпы, так что всё обошлось благополучно. Однако при малейшей неосторожности дело могло обернуться худо. В сущности, у них были некоторые основания, ибо наш внешний вид, в одежде и во всём прочем, должно быть, казался им весьма странным — особенно моя борода, подобная коей по всей стране франков встречается редко.[363]

Именно в одежде и в той вестиментарной революции, которая началась в начале девятнадцатого века, яснее всего можно увидеть перемену в восприятии мусульманскими правителями состояния исламского мира и его отношений с внешним миром европейского христианства. Перемена началась с принятия некоторых предметов европейской одежды монархом и военной элитой, затем всё более широкой частью чиновничества и, наконец, населением в целом.

Такое уже случалось однажды. В тринадцатом веке исламский халифат был низвергнут, и значительная часть мусульманского мира была завоевана язычниками-монголами с Дальнего Востока. Мусульмане, потрясенные и сбитые с толку, по крайней мере на высших военных уровнях, отказались от своего традиционного стиля одежды и приняли одеяния новых властелинов мира. Даже в Египте, который монголы так и не завоевали, в конце столетия мамлюкский султан Калаун ввел новый свод предписаний, регулирующих одежду, которую носили эмиры ближнего круга. Им надлежало носить амуницию монгольского образца и, вместо того чтобы коротко стричь волосы по мусульманскому обычаю, позволять своим локонам расти и свободно ниспадать. В том же духе османский султан-реформатор Махмуд II предстал перед своим народом в 1826 году в брюках и мундире и проследил за тем, чтобы всё большая часть его армии одевалась так же. Мундиры в армии, сюртуки в чиновничьей среде и брюки у тех и у других были введены приказом. От них эта мода более широко распространилась среди грамотных городских классов. Сначала в Турции, затем в некоторых арабских странах и, наконец, в Иране, европейская одежда стала общепринятой. Долгое время вестернизация одежды ограничивалась мужчинами и притом лишь начиная с шеи и ниже. Головные уборы, всегда имевшие значительную символическую важность в исламском мире и, более того, непосредственно связанные с совершением мусульманской молитвы, оставались самобытными. В двадцатом веке уступка была