Театр зависти. Уильям Шекспир - Рене Жирар Страница 9

трагедии следует противоположному принципу: чем интенсивней конфликт, тем меньше места для различий в нем. Шекспир формулирует эту главную миметическую истину многими разными способами; если прочитывать их в миметической перспективе, то их рациональность становится очевидной. То, что справедливо для Валентина и Протея или для Кориолана и Авфидия, справедливо и для Цезаря и Марка Антония в «Антонии и Клеопатре»:

…скрепа их дружбы обернется причиной раздора.{15}

(II, vi, 155–157)

Справедливость требует заметить, что наша интерпретация «Двух веронцев» нуждается в некоторых уточнениях. Ради наглядности я несколько преувеличил миметическую симметрию между двумя протагонистами, хотя в действительности она далеко не идеальна; здесь, несомненно, требуется более взвешенный подход.

Эта симметрия — не плод моего воображения, но в ранней пьесе она еще не столь всеохватна, как это будет у позднего Шекспира. Она уже во всеуслышание заявляет о себе, но в паре со своей неловкой противоположностью — ассиметрической концепцией главных героев. Возникает ощущение, будто автор мечется между двумя противоположными замыслами собственной комедии.

Иногда нам кажется, что протагонисты в равной мере охвачены одним и тем же миметическим желанием, и симметрия, она же полная взаимность, между ними абсолютна. В других ситуациях создается впечатление, будто «дурные» миметические желания свойственны исключительно Протею, и его порочность создает тот темный фон, на котором призрачная добродетельность Валентина обретает весомость и бытие. Когда это случается, Протей предстает традиционным «злодеем», а Валентин — традиционным героем.

В более зрелые годы Шекспир категорически откажется от этой условной ассиметрии, которая существует между Валентином и Протеем, и будет деконструировать дихотомию герой/злодей более тщательно, чем делает это в «Двух веронцах». Пока же его ранняя пьеса колеблется между традиционной комедией, где зависть, ревность и прочие дурные (миметические) чувства свойственны исключительно Протею, и самобытной шекспировской коллизией, в которой миметические издевки Валентина над Протеем есть точный эквивалент вероломства последнего.

Таким образом, «Два веронца» сочетают в себе равно старую схему дошекспировской комедии с ее привычкой прятать миметическую дополнительность за фигурами козлов отпущения и радикально миметическую концепцию, которая будет царить во «Сне в летнюю ночь». Я подчеркнул то, что в этой пьесе указывает на шекспировское будущее, а не реликты той театральной традиции, которую зрелый Шекспир полностью и решительно отвергнет.

2. БЫЛ УЯЗВЛЕН ЗЛОЙ ЗАВИСТЬЮ. Коллатин и Тарквиний в «Обесчещенной Лукреции»

Миметическое желание — не мимолетная фантазия раннего Шекспира, а сквозной мотив, который прослеживается не только в его пьесах, но и в поэме «Обесчещенная Лукреция», опубликованной в 1594 году, когда, по распространенному мнению, появились и «Два веронца».

В конце пьесы, как мы помним, Протей пытается обесчестить Сильвию, но ему это не удается, поскольку именно в эту минуту появляется Валентин. В поэме насильник достигает своей цели; по сути, это такое же изнасилование, какое замышлял Протей, то есть миметическое изнасилование. Точно также как Валентин похвалялся Сильвией перед другом, Коллатин, муж Лукреции, хвалит свою прекрасную и добродетельную жену перед Тарквинием — и предсказуемый результат не заставляет себя ждать.

«Обесчещенная Лукреция» — трагическая версия комедии; комедия вполне может рассматриваться как комическая версия поэмы. Мы не знаем, в какой последовательности они были написаны. Многие полагают, что комедия появилась первой, и сравнительный анализ обоих текстов подтверждает эту версию. Я тоже считаю, что такая хронология верна, однако на интерпретацию, которую я бы хотел предложить, очередность никак не влияет; если случится так, что принятую датировку опровергнут, мне понадобится внести лишь несколько незначительных уточнений.

Как и в «Двух веронцах», в поэме речь идет о миметическом желании, но на сей раз оно изображается столь тщательно и подробно, что не узнать его нельзя:

Perchance his [Collatine's] boast of Lucrece’s sov reignty

Suggested this proud issue of a king [Tarquin];

For by our ears our hearts oft tainted be;

Perchance that envy of so rich a thing

Braving compare, disdainfully did sting

His highpitched thoughts that meaner men should vaunt

That golden hap which their superiors want.

Быть может, блеском пламенных похвал

Надменный был Тарквиний соблазнен;

Нередко слух нам сердце завлекал.

Быть может, царский сын был уязвлен

Злой завистью: зачем владеет он,

Ему подвластный муж, таким блаженством,

Владыке недоступным совершенством?{16}

(36–42)

Особенно значимым в этом фрагменте мне представляется соседство ключевых слов — envy (зависть), которым в языке Шекспира чаще всего описывается миметическое желание, и suggested (здесь: внушенный){17}. Если по каким–то причинам понятие миметическое желание вас смущает или кажется нешекспировским, его вполне можно заменить собственно шекспировским термином — внушенное желание. В нашем контексте эти понятия равнозначны.

Однако это не синонимы. Внушенное желание недвусмысленно, но как исследователь этого желания я должен сделать некоторые оговорки. Здесь подразумевается слишком много пассивности, тогда как желание нельзя принять от кого бы то ни было в готовом виде; чтобы его принять, даже самый восприимчивый субъект должен активно сотрудничать с медиатором. Ни один человек не способен одной лишь своей волей пробудить желание в другом; даже у Шекспира желание часто становится миметическим без содействия и даже без ведома модели. Поэтому, на мой взгляд, было бы вернее говорить о миметическом или подражательном, а не о внушенном желании.

Вместе с тем вполне понятно, почему Шекспир использует это последнее определение: оно очень точно описывает тот тип мимесиса, который преобладает в его произведениях. Подобно Валентину, Коллатин делает все, чтобы соблазнить своим желанием соперника; иными словами он действует, как опытный провокатор:

В шатре вождя минувшей ночью он

Открыл исток блаженства своего:

Как щедро он богами одарен, —

Сокровище — супруга у него;

Такого счастья нет ни у кого;

Цари владеют славою военной,

Но не такой матроной несравненной.

(15–21)

Какими бы сдержанными ни были эти похвалы, они дают очень яркое представление о женской красоте, выставляют ее напоказ и тем пробуждают похоть, предшествующую фактическому изнасилованию. «Открыл исток блаженства своего», — звучит так, будто Коллатин раздел Лукрецию перед компанией солдат. В сознании Тарквиния пробуждаются манящие образы, и он не в силах их изгнать.

Порыв Коллатина кажется иррациональным, однако своя, жутковатая, рациональность в нем есть; безумная, но жесткая логика, похожая на рассудочную одержимость биржевого игрока, готового ради большой прибыли рисковать всем, что у него есть. Самовлюбленный человек выбирает для себя только наилучшее, однако пока его