Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Протоиерей Андрей (Ткачев) Страница 35

– Лекции? На войне?

– Ну да. Лекции про музыку. Вот сейчас говорю и понимаю, что это смешно звучит. Но это правда. Он нам про музыку рассказывал. Мы его даже Паганини назвали. И еще он молился за нас. Верующий был.

* * *

У Аркадия по спине побежали мурашки. Целый полк мурашек! Сначала от затылка вниз, потом от копчика – вверх! Он автоматически потянул звук на максимум, чтобы сделать громче. Динамики дико засвистели, зал наморщился, а старший звукооператор, мешая мат с профессиональными терминами, заставил Аркадия исправиться.

* * *

– Вы знаете, кто такая Хильдегарда Бингенская?[155] – задорно спросил гвардии-сержант. Он уже совсем не волновался. Воспоминания овладели им, и он спешил ими поделиться.

– Я даже выговорить это имя не сумею, – ответил Сергей. В зале весело зашумели.

– Вот. И мы тоже. А Паганини нам с большой любовью про нее рассказывал.

* * *

Ольга Павловна сидела дома перед телевизором и не верила своим ушам. Кровь бросилась ей в голову, и в висках стучали молотки. Она боялась потерять сознание. «Куда его занесло? Сеня, как ты мог? На фронте! Почему ты меня оставил? А если тебя убьют? Ты обо мне подумал? Эгоист! Аркадий наш вернулся!» – весь этот ералаш вихрем взвился в ее голове.

Ольга Павловна хотела было встать за сердечными каплями, но боялась оторваться от экрана. Она ведь просто хотела увидеть первый эфир Сережи в роли ведущего. И ей было радостно думать, что и Аркадий там же за кадром включен в работу. Но эта новость! Это даже не новость. Это какое-то Евангелие! Ее Сеня «мертв был и ожил, пропадал и нашелся».

* * *

Сержант разошелся и стал немного размахивать руками: – Паганини рассказывал нам про одного композитора, который при немцах в концлагере сидел. Оливье Мессиан[156] его зовут. Он узникам после работы лекции о музыке читал: о Пифагоре, о нотном ладе… Напевал им знакомые мелодии. И голодные, измученные люди на время забывали, что они в лагере смерти. Он им немножко настоящего воздуха давал. И знаете, все, кто его слышал, выжили.

* * *

Сергею стало плохо. Он тоже понял. Как жираф, позже всех, но он тоже вдруг увидел перед собой обросшего опять бородой Сеню, который на «нуле» или в тылу сидит на патронном ящике среди бойцов и с увлечением рассказывает им о том, о чем они никогда не слышали.

* * *

– А что ваше начальство? – спросил Сергей гостя, шаря в кармане в поисках носового платка.

– Начальство было против этих лекций. Как-то казалось, что не вовремя. Командир однажды грубо так сказал: Паганини, таким хрякам, как ты, место в тылу. А ты штурмам (нам то есть) по мозгам ездишь доремифасолью!

Зал засмеялся, хотя экран с надписью «Смех» не зажигался.

– Но мы его отстояли. Говорим: «Товарищ майор, пусть дядя чешет. Нам интересно». И сначала мы его отстояли, а потом он целый опорник сам отстоял.

– С этого места поподробней, – сказал Сергей и превратился в слух.

* * *

Аркадий сжал кулаки до боли в запястьях.

* * *

Ольга Павловна схватилась одной рукой за сердце, а другой сделала на пульте звук громче.

* * *

И пусть гвардии сержант рассказывает свою версию событий. Мы тоже расскажем то, что нам известно:

«Товарищ майор, пусть дядя чешет. Про Хильдегарду» – это точно те слова, с которыми штурмовики отбивали Паганини от начальства. И сколь ни суров был майор Загорулько, а понимал, что вот эта болтовня про классическую музыку бойцам сейчас как краткосрочный отпуск. Уроженец Луганска, а точнее Ворошиловграда, он еще при Союзе поступил в Дальневосточное общевойсковое училище, или ДВОКУ, и потом обкатал всю необъятную страну и сменил множество гарнизонов. Сюда пришел по личному желанию – родную землю, в полном смысле этого слова, от нацистов очищать. И ему, советскому по закалке офицеру, еще в училище предметно рассказали, как во время Великой Отечественной сорок пять тысяч артистов (!), вошедшие в более чем три тысячи коллективов, поднимали дух бойцов на фронте. С кузова грузовика прямо перед боем могли концертами веселить парней, из которых половина через час замрет сном героя, не добежав до окопа противника. И это было тогда солдатам надо. «Раз тем надо, то и этим надо», – думал майор про себя, но для порядка покрикивал на Паганини:

– Тебе, хряку, в тылу сидеть надо, скрипку пилить, а ты здесь. Со своей доремифасолью.

И вот тут бойцы шумели:

– Товарищ майор, пусть трындит. Нам весело.

«И к тому же, – думал майор, – нет здесь, на войне, никаких сорока пяти тысяч артистов. Есть только один чудак Паганини. Тыл жирует. В тылу про войну половина людей знать не хочет. А бойцу за крыс умирать не хочется. Поэтому пусть Паганини свою песню поет. Лишь бы его при шальном обстреле не убило случаем».

Сеня (мы ведь все узнали его) в качестве лектора был не прост. Как-то раз он поймал Загорулько за рукав и заставил себя выслушать.

– Вы про Мессиана слышали? Я бойцам про него рас сказывал. Оливье Мессиан, французский композитор. Он в концлагере немецком сидел и по вечерам заключенным лекции о музыке читал. Заключенным! Это же доходяги! А он им всю историю европейской музыки рассказывал. И они, товарищ майор, выживали! Эти скелеты выживали! Неведомая сила после этих лекций давала им терпение и мужество дальше жить. Так что музыка, товарищ майор, это великая сила. И я на ваших ребят чрез свои лекции двойные броники надеваю. Не гоните меня.

Загорулько молча смотрел на Паганини. Разница между ними в возрасте была невелика. Но до чего же они разные люди! Как будто с разных планет.

– Ты это, Паганини, играй. Вернее, рассказывай. Я не против. Только жарко скоро будет. И броники твои двойные очень пригодятся. Враг какой-то «контрнаступ» готовит. А ты – гражданский. Тебе нельзя здесь.

– Я еще одну беседу. Сегодня вечером. И сразу в тыл.

На том и порешили. Только в тыл Паганини не успел.

Атака врага началась ночью.

Судя по радиоперехватам, кого только тут не было. Польская, французская, английская речь трещала, перемешиваясь, в динамиках. Враг пер на Мелитопольском, Бердянском, Бахмутском направлениях. Бахвалились, что выйдут к Азовскому морю.

Батальон, которым командовал Загорулько, крепко впился в землю и первую линию сдавать не хотел. Но в первом натиске силы