Чудо на войне. В окопах атеистов нет - Павел Алексеевич Астахов Страница 100

не того, кто со мной мое горе разделит. Нет. Не сочувствия мне надо. Я этого сочувствия не принимаю. Это для слабаков. Мужик должен сам за свои поступки уметь отвечать. Мне радости хочется в этот грустный день. Подумаешь, что с ума я сошел? Мне только что соседи рассказали, как мамочка моя умерла одна-одинешенька месяц назад, а я пришел радости искать…

– Нет-нет, что вы. Я вовсе не считаю вас, ну это… – Виталий запнулся.

– Чокнутым? – помог ему Федор. – Не бойся, говори как есть. Я ж понимаю.

– Ну, да. Дело в том, что в Священном Писании – при том, что описываются там и страшные события, и предательство, и убийство, и несправедливость, и ложь человеческая – все же наш Господь больше всего говорит и призывает людей знаете что делать?

– Что? – Федор стал очень серьезным и вытянул шею, ловя каждое слово Виталия.

И Виталий, чувствуя, как тянется этот заблудившийся на темных улицах ночного поселка и на страницах его собственной, Федора, биографии, человек к живительным словам, возрождающим страдающую душу, ободренный и, окрыленный, продолжил:

– Господь наш Иисус Христос чаще всего говорит: «Радуйтесь! Радуйтесь!» Всему мы должны радоваться.

– Ра-до-вать-ся, – по слогам произнес Федор, одновременно растягивая свой огромный рот в улыбке. – А ведь верно, друже, радоваться надо… – Тут он осекся и снова мотнул головой: – Не. Не могу я радоваться, как о мамке подумаю. Что ж я за сын такой поганый, что не смог маме обеспечить жизнь долгую?!

– А что ж вы совсем ей не помогали?

– Ну что ты! Конечно помогал. Да она все отказывалась. Говорила, что ей деньги вообще не нужны. Все меня хотела видеть. А я редко, слишком редко бывал у нее. Так, наверное, за все время, как в армию ушел, и был-то всего два раза. И вот сейчас приехал… Словно что у меня внутри ёкнуло. Думаю: надо срочно съездить. Пришел… а хата забита досками, и соседи говорят…

– Вы не корите себя, Федор. Давайте лучше с вами помолимся о вашей маме. Ну, о ее душе бессмертной. О том, чтобы ей там, на том свете, было спокойно и тихо. Помолимся? – нашелся Виталий.

Он предложил сделать самое простое – помолиться о маме Федора. Ведь после ухода человека из нашего мира в мир иной нам остается лишь это. И мы должны молиться о своих близких, ведь они не только слышат наши молитвы, их души чувствуют наше молитвенное заступничество, и оно очень им помогает.

Виталик опустился на пол рядом с так и стоящим на коленях Федором. Открыл молитвослов и нашел раздел «Молитвы о близких и родственниках». Там же посмотрел несколько молитв об усопших. И начал читать:

– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного, преставившуюся рабу Божью… Как маму зовут? – прервался юноша.

– Наталья… – тихо откликнулся замерший и притихший вдруг Федор.

– …Наталью, яко Благ и Человеколюбец, отпущай грехи и потребляй неправды, ослаби, остави и прости все вольные и невольные согрешенья ее и избави ее вечная муки, и огня геенского, и даруй ей причастие и наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя…

Так они стояли минут пятнадцать, пока Виталий не прочитал все молитвы в этом разделе.

После молитв Федор как будто преобразился. Он уже не шумел, не размахивал руками, не хватался за рукава и ворот Виталькиной куртки. Просто молчал и улыбался. Не широко, не разгульно, а скромно как-то, словно умиляясь чему-то тонко душевному, тихому и радостному. Виталию даже стало приятно смотреть на этого большого человека.

Федор еще раз перекрестился и спросил:

– А можешь здесь вот так же, как мы с тобой только что, за мою матушку Наталью каждый раз, как бываешь, молиться?

– Конечно. Но можно же просто написать записочку о ней. И все будут о ней молиться. И поминать будем, – ответил Виталий, разъясняя, как это сделать проще и надежнее.

Ведь он не каждый день бывал в храме у отца Сергия. Хоть и мечтал втайне стать священником, но были и другие дела у него, пятнадцатилетнего парня. Он взял из коробочки, стоящей на столе возле свечной лавки, листочек с черной отпечатанной надписью сверху «Об упокоении» и протянул Федору. Тот принял бумажку, поглядел внимательно и, шевеля губами, прочитал. Потянулся к столу и взял огрызок карандаша. Аккуратно вывел печатными буквами: «Н А Т А Л Ь Я». Протянул листок обратно Виталию. Парень аккуратно исправил последнюю букву на «И»:

– Надо же писать за кого, то есть в этом, в родительном падеже, вот. Ну, стало быть: «Об упокоении Натальи». Так правильно.

– Ага. Так правильно, – эхом откликнулся совсем утихомирившийся после молитвы Федор. Он похлопал себя по карману и вытянул еще две желто-коричневые бумажки по сто рублей с крупным изображением того самого ненавистного отцу Сергию вождя пролетариата В. И. Ленина.

– Держи, батя, это на поминовение моей мамы. Молитесь, поминайте. А меня, как говорится, не поминайте… ну, в смысле не поминайте лихом. – Он почему-то покраснел и опять сунул деньги Виталию.

– Спаси, Господи, вас, уважаемый Федор, – поклонился гостю юноша. – Простите, а вот вы вначале говорили про кого-то, кому руку повредили… это тоже про маму? – неожиданно припомнил Виталий и сам удивился, почему вдруг спросил.

– А-а-а. Это про Надю… Я, понимаешь, люблю ее с детства. Учились мы вместе, но она на меня тогда и не смотрела. Считала, что я обалдуй и шалопай. А я может потому и был шалопай, что хотел ее внимание привлечь. Сейчас вот я приехал и встретил ее. А она, оказывается, все это время одна. Нет у нее ни мужа, ни семьи, ни детей. Так я и говорю: «Иди за меня, не обижу!» А она опасается. Но я ж другой стал. А теперь вот, после разговора с тобой, вообще другой. Ну в смысле еще надежнее и лучше стану. Спасибо тебе, отец. Прощай!

Федор резко развернулся и зашагал из храма в холодную неприветливую тьму. Виталий еще стоял и смотрел ему вслед, когда он уже исчез в дверях, а потом затихли и его шаги снаружи. Он думал об этом странном ночном госте. Затем парень достал все деньги, отданные этой тревожной ночью ему в руки, и прошептал:

– Семьсот рублей. Семьсот…

После ухода незваного гостя Виталий закрыл поплотнее дверь храма и задвинул для надежности засов. Долго ходил по церкви. Несколько раз пересчитал деньги. Затем убрал их глубоко во внутренний карман куртки. Присел на лавку, закрыл глаза и задремал. Ему снился сон о том, как он вырос и стал священником и в воскресный светлый праздничный