Творения. Том второй: АСКЕТИЧЕСКИЕ ТВОРЕНИЯ. ПИСЬМА. Приложение: Святитель Амфилохий, епископ Иконийский. Статьи о свт. Василии Великом. - Борисов Страница 219

благодарение Господу, утешившему сердца наши и показавшему, что не во всех еще иссякла любовь, но еще есть кое-где во вселенной люди, которые показывают в себе черты ученичества Христова! И потому мне кажется, что поступок ваш уподобляется звездам, которые в облачную ночь, то там то здесь, просвечивают в разных частях неба и в которых как светлость их приятна, так еще приятнее неожиданность появления. Подобны им и вы – светила церквей, которых очень немного и легко перечесть при этом плачевном состоянии дел, но которые, являясь нам в безлунную ночь, сверх привлекательности ваших добродетелей, вожделенны еще и своей неожиданностью.

Расположение же твое достаточно известным сделалось мне из письма. Хотя не велико оно по числу слогов, однако же правотою мысли достаточно обнаружило мне твое намерение. Ибо твое усердие к блаженнейшему Афанасию служит самым явным доказательством, что имеешь здравый взгляд на дела большой важности. За удовольствие, доставленное письмом, обязан я великой благодарностью досточестнейшему сыну нашему Евфимию; и сам молю, чтобы ему была всякая помощь от Святого,[1075] и тебя прошу помолиться со мною, чтобы вскоре увидеть нам возвращение его вместе с благочиннейшей его супругой, дочерью нашей о Господе. Но и сам позволь попросить тебя: не ограничь одним началом нашего веселья, но, при всяком открывающемся случае писать, частым собеседованием возвращай любовь свою ко мне, а равно извещай о ваших церквах, как продолжается в них согласие. Помолись и о здешних церквах, чтобы и у нас настала великая тишина, и Господь наш запретил ветру и морю (Мф. 8:26).

155. К Сорану [1076] (150)

Отвечает на жалобы родственника своего [Юлия] Сорана, начальника Скифии, уверяя, что содержит его в своей памяти; оправдывает в каком-то деле себя и хорепископа; просит продолжать помощь гонимым за имя Христово и присылать в отечество мощи мучеников. (Писано в 373 г.)

Затрудняюсь оправдываться во многих обвинениях, изложенных в письме первом и единственном, каковое благоволило прислать ко мне твое благородство; затрудняюсь не по оскудению в правде, но потому, что по множеству вменяемого мне трудно сделать предпочтение важнейшему и определить, с чего сперва должно начать мне уврачевание. Или, может быть, держась того порядка, в каком писано, должно отвечать на каждое, одно за другим, обвинение?

Об отправляющихся отсюда в Скифию доселе не знал я, даже не предуведомили меня и о тех, которые пришли из твоего дома, чтобы мог я через них поприветствовать тебя, хотя положено мною употреблять великое старание, чтобы при каждом случае приветствовать твою досточестность. А забыть тебя в молитвах невозможно, разве забуду скорее дело свое, на которое поставил меня Господь. Ибо, будучи верным благодати Божией, конечно, помнишь церковные возглашения (κηρύγματα), помнишь, что молимся о братиях, находящихся в отшествии, совершаем также молитвы в святой церкви о включенных в воинские списки, об исповедующих с дерзновением имя Господне и о показавших духовные плоды, а, без сомнения, в числе многих из них или и наряду со всеми, как думаю, включается и твоя досточестность. Да и собственно о тебе как могу забыть, имея перед собой так много побуждающих к напоминанию, такую сестру, таких племянников, родню настолько добрую, так меня любящую, дом, домашних друзей, видя которых, даже не желая того, необходимо вспомнишь о добром твоем изволении?

А в отношении дела сего – брат этот не сделал мне ничего оскорбительного, и мною не произнесено никакого решения, вредного ему. Поэтому неудовольствие свое обрати на пересказавших ложно, освободив от всякого упрека хорепископа и меня. Если же этот досужий человек заводит для упражнения тяжбу, – на то есть народные судилища и законы. Почему прошу вас нимало на сие не жаловаться; а ты, что ни делаешь доброго, сам себе собираешь сокровище, и какое упокоение доставляешь гонимым за имя Господне, такое же и себе уготовляешь в день мздовоздаяния. Хорошо же сделаешь, если перешлешь в отечество и останки мучеников, ежели только, как писал ко мне, тамошнее гонение и ныне творит мучеников Господу.[1077]

156. К Евагрию, пресвитеру [1078] (151)

Хвалит Евагрия за попечение о мире, от которого и сам не отказывается, хотя не берет на себя исполнения сего дела, потому что оно выше сил его, требует долговременных усилий, и не одного человека, притом принадлежит собственно Мелетию, архиепископу Антиохийскому, с которым он не может видеться, но к которому писать не отказывается, несмотря на то что письмо его не может иметь важных последствий. Уверяет о себе, что ни с кем не имеет частных ссор; дивится, почему Евагрий не в общении с Дорофеем, извещает, что нет у него человека для отправления в Рим. (Писано в 373 г.)

1. Столь далек я от того, чтобы скучать длиннотою писем, что это письмо, от удовольствия при чтении его, показалось мне даже коротким. Ибо что приятнее слышать, нежели слово о мире? Или что священнолепнее и наиболее угодно Господу, как входить в совещание о подобных предметах? Поэтому тебе, принявшему такое прекрасное намерение и так ревностно принявшемуся за дело самое блаженное, да воздаст Господь награду, обещанную миротворцам. А о нас, честная глава, разумей так: что касается желания и молитв о том, чтобы увидеть некогда день, в который все составят одно собрание, не разделяясь между собою мнениями, то в усердии сем никому не уступим первенства. Ибо подлинно были бы мы безрассуднейшими из всех людей, если б радовались разделениям и расколам в церквах и союза между членами Тела Христова не почитали величайшим из благ. Впрочем, сколько есть в нас желания, настолько, да будет тебе известно, недостает у нас сил. Небезызвестно твоему совершенному благоразумию, что болезни, усиленные временем, для исправления своего прежде всего требуют времени, а потом сильного и напряженного действования, если кто хочет дойти до самой глубины, чтобы с корнем истребить недуги в страждущих. Но ты знаешь, что говорю, и, если должно сказать яснее, не побоюсь.

2. Сего укорененного в душах долговременным обычаем самолюбия не могут истребить ни один человек, ни одно письмо, ни краткое время. Ибо невозможно совершенное истребление подозрений и споров, производимых противоречиями, без какого-нибудь достоверного посредника в примирении. Если бы преизливалась на меня благодать и был я силен словом, делом и духовными дарованиями постыдить противников, то надлежало бы мне отважиться на такое дело. Но, может быть, и тогда не присоветовал бы ты одному мне приступить к исправлению, потому что, по