Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон Страница 9

буквальном смысле слова не считались за людей. И даже в правление кроткого и мечтательного Боабдиля мавры грабили евреев немилосердно. Пытка и неминуемая смерть ожидала каждого израильтянина, подозреваемого в сокрытии богатств. Государство постоянно нуждалось в деньгах, поэтому не переставало обвинять евреев в излишней зажиточности – этом неизбывном грехе.

В это время жестоких гонений Альмамен внезапно вернулся в Гренаду, покинутую им вскоре после ужасной гибели отца. Альмамен увидел, что бедствия соплеменников не прекратились, а только умножились, поэтому вспомнил свою клятву и повторил ее. Родственники его давно умерли. Он сменил имя и всегда считал полезным скрывать свою веру, поэтому никто не мог узнать в возмужалом Альмамене малолетнего сына еврея Исашара. Напротив, новоприезжий был известен во всех африканских государствах как мудрый дервиш[27] и знаменитый волшебник.

Эта слава скоро возвысила его при дворе гренадского эмира. Сделавшись одним из приближенных советников Муллы Хасана, Альмамен вместе с Боабдилем и матерью Боабдиля участвовал в заговоре против старого правителя. Так совершилась месть жестокому эмиру, а заодно мститель смог внушить доверие своей следующей жертве – самому Боабдилю. С сердцем, закаленным против всякого дружеского чувства или любви к людям иной веры, Альмамен видел в этом доверчивом юноше только готовую добычу.

Хитрый как змея, Альмамен не задумывался о том, что увяз в трясине коварства и предательства, к которым он прибегал, стремясь завлечь свою жертву. Природа одарила его умом и упорством в достижении цели. Обстоятельства жизни смирили его и научили ползать во прахе. И он сделался пресмыкающимся, которое пользуется и ядом, и ядовитыми клыками своими.

Глава VI

Лев в сетях

В следующую ночь, незадолго до рассвета, правитель Гренады внезапно потребовал к себе визиря Юсуфа. Престарелый сановник застал Боабдиля в необыкновенном расстройстве и раздражении, но посчитал своего государя почти безумцем, когда получил от него повеление арестовать Мусу ибн Абиль Гассана и отвести его в самую надежную из темниц Алых башен. Полагаясь на природную мягкость характера Боабдиля, визирь осмелился сделать возражение: он находил опасным применение насилия к военачальнику, весьма почитаемому в войске и в народе, и сказал, что нужно будет чем-то объяснить для всех такой жестокий приказ.

Вены выступили на лбу Боабдиля, как только послышались возражения, а ответ эмира был краток и решителен:

– Разве я уже перестал быть правителем, если должен страшиться подданного или оправдывать свои желания? Ты получил мое повеление. Вот подпись и фирман[28]: повинуйся или ожидай смерти!

Никогда не был Боабдиль так похож на своего свирепого отца ни голосом, ни видом. Дрожь пробежала по всему телу визиря, и он молча удалился.

Едва тот успел скрыться в дверях, как Боабдиль в сильном волнении, сжимая кулаки, вскричал:

– О уста покойного! Вы предостерегли меня, и вам я приношу в жертву товарища моей юности.

Меж тем визирь, выйдя из покоев Боабдиля, взял с собой нескольких иноземных невольников из числа охраны сераля[29], не знающих ни сожаления, ни сочувствия к страстям человеческим. В печальном недоумении и растерянности Юсуф отправился с ними ко дворцу принца Мусы, однако не осмелился войти в такой час, когда появление вооруженных людей могло произвести шум и тревогу по соседству. Визирь решился дождаться рассвета, когда обитатели дворца проснутся.

Вот почему Юсуф, проклиная свою несчастливую звезду и все еще удивляясь полученному повелению, укрылся вместе со своими безмолвными и мрачными спутниками в небольшой роще, смежной с дворцом, а отправился к Мусе уже тогда, когда первые лучи дня осветили пробудившийся город.

Визирь застал знаменитого военачальника в одной из зал, разговаривавшего с предводителями рода Сегри́[30] о вылазке, назначенной на этот день.

Юсуф подошел к принцу, так явно показывая страх и нежелание исполнять свою миссию, что тотчас же вызвал этим подозрение в горячих сердцах прозорливых Сегри. И когда Муса, исполняя просьбу визиря, желавшего переговорить наедине, велел всем прочим удалиться, то нахмуренные брови и сверкающие взоры ясно выдавали чувства мавританских воинов, оставивших своего любимца в зале с сановником своего государя.

– Клянусь гробом Пророка, – сказал один из воинов, выходя из залы, – трусливый Боабдиль подозревает в чем-то нашего Ибн Абиль Гассана[31]. Я прежде слышал об этом.

– Погоди, – прервал его другой, – посмотрим, что будет. Но если по воле нашего государя хоть один волос упадет с головы Мусы, то… пусть простит Аллах нашему государю все прегрешения!

Между тем визирь молча показал знаменитому военачальнику фирман и подпись государя. Не осмеливаясь назвать места, куда велено отвести Мусу, Юсуф лишь произнес:

– Прошу принца немедленно следовать за мной.

Муса побледнел, но не от страха.

– Увы! – произнес он голосом, исполненным глубокой скорби. – Возможно ли, чтобы я оказался под подозрением или в немилости моего державного родственника? Но как бы то ни было, я с гордостью показывал Гренаде пример мужества, защищая город, а теперь должен показать пример повиновения государю Гренады. Ступай – я последую за тобой… Однако постой, тебе не нужны те люди. Удалимся лучше через потайной выход, чтобы не поселить подозрения в Сегри, тем более что я ухожу с тобой в то самое время, когда войско уже собралось на площади Виваррамбла и ожидает только моего прибытия. Пойдем этой дорогой.

С этими словами Муса, строго соблюдая все, что восточные законы предписывают подданному в отношении государя, вышел через небольшую дверь в сад.

В безмолвии и глубокой задумчивости отправился принц вместе с визирем к Альгамбре. Проходя через ту рощу, в которой он две ночи назад встретился с Альмаменом, мавр нечаянно приподнял голову и увидел волшебника, только что показавшегося из-за деревьев и устремившего на него мрачный взгляд. Муса заметил в этих глазах какую-то неприязненную и злобную радость, но Альмамен, чтобы скрыть ее, почтительно поклонился и продолжал свой путь. Принц не стал оглядываться, но если бы оглянулся вслед Альмамену, то наверняка увидел бы эти злобные взгляды еще раз.

«Надменный язычник! – мысленно негодовал Альмамен. – Твой отец наполнил свои сокровищницы золотом замученных евреев. Ты слишком горд, чтоб быть жадным до чужого золота, но и ты такой же изувер, как он. Твое имя проклято народом Израиля. Однако ж ты возгорелся похотью к дочери презренного народа нашего, и если неудовлетворенная страсть может уязвить тебя, то я уже отомщен. Ступай! Шагай своей гордой поступью, надменно держи голову, но в конце пути тебя ожидают цепи, а может быть, и смерть!»

Белая одежда Мусы давно уже скрылась за деревьями, а Альмамен все еще продолжал изливать свою злобу. Наконец он