Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон Страница 7

– Пощади меня! Пощади!

Еврей – ибо незнакомец был не кто иной, как представитель этого народа, – бросил на лежавшую у ног его девушку взгляд, исполненный ярости и презрения. Рука еврея схватилась за кинжал, он уже до половины обнажил его, но с проклятием опять вложил в ножны. Наконец, после некоторого размышления, этот человек снова извлек из ножен оружие и бросил на пол возле девушки.

– Блудная дщерь! – произнес он голосом, которому тщетно хотел придать выражение спокойствия. – Если ты допустила в твое сердце хоть одну недостойную мысль о мавританском язычнике, то возьми этот нож и вырви, вырежи ее с корнем. Ты избавишь меня от труда, недостойного моей руки.

Еврей поспешно высвободился из умоляющих объятий и оставил несчастную девушку одну и в глубоком беспамятстве.

Глава V

Честолюбие и преступление

Выйдя из комнаты Лейлы и спускаясь по широкой лестнице, еврей встретил старика в просторной шелковой одежде, отороченной мехом. На лице этого дряхлого человека, уже увядшем и покрытом глубокими морщинами, жизнь, по-видимому, едва боролась с приближающейся смертью – так бледно, худо и мертвенно было оно.

– Химен, – произнес еврей, – мой верный и любимый слуга, следуй за мной в подземелье.

Израильтянин не стал ждать ответа, а быстрыми шагами продолжал путь через разные дворы и переходы, пока наконец не очутился в узком, мрачном и сыром проходе, по-видимому, высеченном в природной скале.

Крепкая и тяжелая дверь, преграждавшая вход, которую общими усилиями ста человек не удалось бы сдвинуть с места, отворилась, как только еврей слегка коснулся тайной пружины. Он взял медную лампу, горевшую рядом в нише, и с видимым нетерпением подождал отставшего старика, после чего запер дверь и шел довольно долго извилистым тоннелем, пока не остановился у одного места скалы, с виду ничем не отличавшегося от остальной части.

Новая дверь, которую еврей теперь открывал, была так искусно сделана и скрыта в толще камня, но в то же время так быстро повиновалась движению руки, что казалось, словно в самом деле скала сдвинулась силой волшебства. За дверью показалась круглая пещера, освещенная медными лампами. Стены были увешаны тонкими шкурами, и такие же шкуры устилали пол, а сверху валялись подушки из того же материала. На каменных колоннах, грубо вырубленных из цельной скалы, висело древнее, заржавленное оружие разнообразной формы. В больших железных футлярах лежали закрытые рукописи. Множество странных и неведомых инструментов и машин (в которых новейшая наука, возможно, узнала бы оборудование для химических опытов) придавало этому глухому уголку какой-то волшебный и таинственный вид.

Еврей порывисто улегся на кожаной софе, а за ним вошел старик и запер дверь.

– Химен, – вскричал еврей, – налей мне вина! Оно услаждает душу и подкрепляет тело, а я нуждаюсь и в том и в другом.

Химен, подойдя к одной из ниш подземелья, вынул оттуда бутыль и кубок. Старик налил до краев в чашу напиток из винограда плодоносной долины, окружавшей Гренаду, и подал своему господину. Напиток этот, по-видимому, оказал оживляющее и укрепляющее действие.

– Старик, – сказал еврей, с глубоким и тяжелым вздохом осушив свой кубок, – наливай и себе. Пей, пока кровь в твоих жилах не помолодеет. Клянусь святым храмом[22], я желал бы, чтоб пламя и огонь вливались в грудь вместе с этим питьем!

Химен повиновался, но не совсем: он только пригубил вино и опять поставил чашу на место.

– Химен, – продолжал еврей, – сколько братьев наших замучено алчными царями мавританскими с тех пор, как ты впервые поселился в этом городе?

Он сам знал ответ на свой вопрос, но стремился распалить в себе гнев, слушая о злодеяниях ненавистных ему мавров из чужих уст.

– Три тысячи. Это число стало таким прошлой зимой по велению визиря Юсуфа. Имущество этих несчастных, все их сокровища обращены в оружие. Этими деньгами оплачены мечи и стрелы, направленные против псов галилейских[23].

– Три тысячи и не более? Только три тысячи? Я желал бы, чтоб это число удвоилось. Ведь час мести уже наступил, и враги заплатят сверх меры за каждого!

– И за брата, и за сына, и за внука моего в том числе, – произнес старик, и лицо его еще больше помертвело.

– Мы воздвигнем им достойные памятники! По крайней мере, уже никто не скажет, что евреи скупы на мщение.

– Но прости меня, благородный вождь угнетенного народа: неужели ты думаешь, что надменные и наглые назареи будут менее безбожных аравитян грабить нас и помыкать нами?

– Да будут прокляты и те и другие! – ответил еврей. – Однако первые обнадеживали нас своими обещаниями. Я же говорил тебе, что видел Фердинанда и его гордую королеву. Они уверяли меня, что предоставят нам такие права и преимущества, каких мы еще не знали в Европе.

– И они не коснутся нашей торговли, наших барышей? Не тронут нашего золота?

– Стыдись! – в ярости вскричал еврей, вскочив с софы и топая ногами. – Я вверг бы в преисподнюю золото всего мира! Эта жадность к золоту, эта ничтожная, низменная, проклятая страсть исказила души и сердца всего народа нашего и отнимает у него облик человеческий! Как часто видел я величественные лица потомков древних героев наших – лица, носящие на себе отпечаток восточного благородства, подобающие царям и вождям. Однако эти лица искажены и обезображены морщинами от множества ничтожных забот! Я видел могучую фигуру, согбенную, подобно телу пресмыкающегося червя, перед каким-нибудь ничтожным торгашом. Я слышал голос, способный отдавать зычные приказы, повелевать войсками, но произносящий раболепные слова, выражающие низменный страх или еще более низменную надежду. Как часто я вопрошал себя тогда: точно ли в моих жилах струится кровь народа Израиля? И я воссылал благодарственные молитвы великому Иегове, избавившему меня, по крайней мере, от того проклятия, которое обесчестило моих братьев и обратило их в алчных барышников и подлых рабов!

Химен благоразумно удержался от ответа на порывистые высказывания, с которыми не был согласен и которых не понимал. А после непродолжительного молчания, старик вернул беседу в прежнее русло:

– Итак, чтобы отмстить маврам, ты решаешься поверить обманчивым обещаниям хитрых назареев?

– О, кровь человеческая достигла до небес и скопилась в грозовые облака, висящие над этим преступным и обреченным городом! Но теперь, Химен, у меня есть еще одна причина, заставляющая меня ненавидеть мавров: тот цветок, который я лелеял и берег, – хищник хотел оторвать его от моего сердца. Лейла – ты плохо стерег ее, Химен. И если б