Чёрная месса - Габриэль Легэ Страница 49

При этом имени, разбудившем воспоминания о трагическом прошлом, чело короля омрачилось.

– Кто бы сказал, что женщина с мягким нравом, воспитанная в честной семье, была способна на такое количество обдуманных преступлений, и что она отравила своего отца, братьев, сестру, мужа и собственных детей! Эта женщина, притворяясь набожной, развлекалась, посещая больницы и давая яд больным, чтобы наблюдать различные действия отрав, которые она давала! Кто бы мог поверить обвинителю в таком невероятном деле! Как возможно было бы доказать эти преступления, если бы Бог не попустил, чтобы несчастный Сен-Круа умер неестественной смертью и оставил после себя бумаги, изобличающие отравительницу? А если бы парламент не приговорил на основании почти по таких же обвинений и сильных подозрений лакея, которого первые судьи не могли приговорить за отсутствием доказательств? А если бы Бог не тронул сердца этого несчастного лакея, который, перенеся пытку и ничего не сказав, не признался бы в своем преступлении за минуту до казни? Это все сделал Бог, государь, допустивший, чтобы именно в последний день, когда ваше величество хотели заставить признать вашу власть в городе Льеже, презренная Бренвилье, бегавшая от наказания из города в город, записала и привезла с собой доказательства, необходимые для ее обвинения. Она первая призналась, что много лиц высшего общества было замешано в это несчастное дело о яде. Но, с другой стороны, не видели ли мы, государь, другой искусной отравительницы, госпожи Гранж? Она была допрошена, судима, приговорена за другие преступления, а затем, наконец, подверглась пытке и умерла, не признавшись ни в одном малейшем деле об отравлениях. И, однако, после ее казни разве не нашли целый ворох улик против этой презренной? Во скольких отравлениях она участвовала? Вот почему, государь, ввиду стольких противоречивых примеров, я не сумел бы, не осмелился бы ни заявить о чем-то уверенно, ни выразить убеждение, которое могут уничтожить новые факты. В данный момент сто сорок семь заключенных еще находятся в Бастилии и Венсене, а в их числе нет ни одного, против кого не было бы значительных улик, изобличающих в отравлении, в кощунстве и беспутстве… Человеческой жизнью публично торгуют, и яд – единственное средство, которым пользуются в семейных затруднениях. Теперь ясно видно, что вообще святотатство, беспутство, мерзости распространены в Париже, в деревне, в провинции… Много есть подобных отдельных фактов, относительно которых существуют не только подозрения и предположения. Они доказаны по всем обычным правилам правосудия, и, несмотря на все это, я не смею еще сказать, справедливы ли они.

Король испытывал нечто вроде облегчения, видя, что глубокое изучение дела о яде изменило первоначальное мнение начальника полиции. Эта длинная речь не служила ли доказательством в пользу сомнений, которые, несмотря ни на что, Людовик упорно сохранял относительно виновности маркизы Монтеспан?

Что касается Лувуа и Кольбера, то они оставались бесстрастны. Ни одно движение не выдавало их мысли.

– Ваши сомнения – мои сомнения, сударь, – сказал монарх. – Благодарю вас, я доволен, что вы столь искренне открыли мне свои мысли… Но что предпринять среди этих тяжелых и томительных тревог? Вот что меня мучит… Ах, господа! Народ не подозревает, какие, иногда сильные, огорчения держат, как клещами, души королей!

– Государь, – возразил Ларейни, – поверьте, что ваши верные слуги разделяют эти тревоги… Но, может быть, к лучшему, что все эти преступления раскрылись в тот момент, когда ваше величество оканчивали Нимвегенским трактатом большую и тяжелую войну, и что вы смогли освободить свое государство от несчастья, быть может, более жестокого, как любое другое. Ведь, чтобы достичь того, чего вы достигли, требуется не только власть и твердость вашего величества, но также вмешательство Провидения… Ваше величество, наделенное духом мудрости, возвышенным умом, который вам дал Бог, велели судьям быть справедливыми и разъяснили им свои намерения и их долг в столь верных и точных выражениях, что они никогда не изгладятся из памяти тех, кто их слышал. С того времени стало особенно очевидно: ваше величество, наученные законом Бога, знали лучше, чем кто-либо о том, что судить такого рода преступления положено исключительно королям… Эти преступления – оскорбления величества божественного и человеческого. И, конечно, нет ничего серьезнее, нет ничего важнее, как полное и совершенное освещение этих дел и наказание подобного рода преступлений.

Голос Ларейни, возвысившийся при произнесении последних слов, сделался суровее:

– Однако, вот, без сомнения, самое большее из всех затруднений: следует ли оповестить народ о такого рода деяниях и столь вопиющих беззакониях? Послужит ли это во славу Бога, в интересах короля и государства, а следовательно – для блага правосудия?

Ларейни замолчал. Король глубоко задумался. Наконец он прервал молчание и, обращаясь к Лувуа, сказал:

– Теперь за вами очередь, сударь, высказать мнение.

Лувуа поднялся.

– Государь, мой долг приказывает мне говорить с полной откровенностью. Прежде всего признаюсь, что я не разделяю колебаний начальника полиции. В душе и совести я вижу в этом гнусный заговор, направленный против вас и вашей августейшей семьи… Теперь я уверен, что ваши враги избрали Вуазен для расстановки ловушек и сетей, в которые неминуемо должны были попасть вы, ваше величество… Благодарю Провидение, что эта ужасная женщина не могла привести в исполнение преступления, которые она решилась совершить… Впрочем, ей легко было в этом преуспеть, потому что та, которой вы вполне доверяли и покрыли благодеяниями, та, которая ежедневно имела к вам свободный доступ, маркиза Монтеспан, – так как надо ее назвать, – должна была сделаться орудием, конечно бессознательным, столь гнусного злодеяния, что мысль не может остановиться на нем без содрогания!..

При этом столь явном обвинении Людовик задрожал.

Осторожный Ларейни холодно взглянул на Лувуа. Столь твердая уверенность удивила его. Сам Кольбер задрожал…

После минутного печального размышления король сказал:

– Я вижу, сударь, что ваше мнение не изменилось.

– Увы, государь, разве у нас теперь нет убедительных доказательств, которые подтвердили показания, сделанные перед начальником полиции?

Лицо короля выражало глубокую печаль.

– Показания, – продолжал министр, – аббата Гибура и сообщников Вуазен совпали в столь исключительных и ужасных подробностях, что трудно вообразить, чтобы многие личности могли придумать их и сочинить все одинаково, без ведома друг друга. Чтобы говорить так об обстоятельствах, надо, чтобы они случились. Вы спрашиваете: с какой целью эти злодеи могли совершить столь чудовищные преступления? Эту цель легко понять. Гибур признался, что произносил заклинания на смерть вашего величества. Он также признался, что госпожа Дэзэльё знала об этом замысле. Дочь Вуазен решилась