Последняя расхлябанность. Манифест дада и тридцать три уголовных рассказа - Вальтер Сернер Страница 34

Люси, тотчас поняв, бросила руки вперёд к его горлу и вцепилась в него мёртвой хваткой. Её дыхание взметнулось вверх, к его лицу, горячее и быстрое:

– Любимый, поверь, я не знала… Я только сегодня узнала… О, это Рей, свинья такая!

Бовье в негодовании отшвырнул её и сплюнул.

Люси зарыдала – толчками и без слёз, то есть особенно сомнительно. Тем не менее, её руки неожиданно ещё раз дёрнулись к нему. Снова отброшенная, она отшатнулась на несколько шагов. Затем последовал истошный крик.

Она крепко стиснула себя руками. Ладони сжались в трясущиеся кулаки. И рухнула на мостовую. Слишком медленно, на взгляд Бовье.

Он неторопливо подхватил её и доволок до скамейки.

– Так симулируют эпилепсию! – ухмыльнулся Бовье, передавая Люси заботам старой парфюмированной дамы, а сам устремился как можно быстрее в кафе «Розарий».

– Люси – не эпилептичка.

Картуз Рея приподнялся из-за развёрнутой газеты «Intransigeant». И опять он поневоле улыбнулся внезапному присутствию Бовье.

– Что, разыграла приступ?

– Разыграла. – Взгляд Бовье язвительно вонзился в глаза Рея.

Тот беспокойно усадил своё пенсне прочнее:

– Почему?

Бовье сделал пренебрежительный жест, недвусмысленно указывающий на его недуг.

– Я тоже, – Рей протянул ему для пожатия руку.

– Это было во вторник? – спросил Бовье.

– А почему это тебя интересует?

– Потому что я хотел бы знать, с какого времени ты об этом знаешь…

– Да, но с какой стати, чёрт возьми! – Лицо Рея сползло с его самообладания.

– С такой, что мог бы и предупредить, ведь ты же знал, что я с Люси… – Бовье с трудом удерживал свой голос в узде.

– Люси? – Рей безмерно удивился. – Она, правда, старалась изо всех сил. Но я подцепил это от Сиби… – проболтался он.

– От Сиби? Вот и верь после этого людям!

И они оба дико расхохотались, но не без уныния.

– Двадцать франков! – Бовье поднялся, упершись руками в стол. – Даже двадцать четыре! Позор! Ещё и навешала мне «подлецов» и «свиней»! Дрянь такая!

– Значит, у нас с тобой клинические отношения, а, каково? – Рей всё ещё продолжал смеяться. – Двадцать франков, говоришь? Я не понимаю…

– Уж эта Сиби! – простонал Бовье, пародируя сам себя.

– Я был у неё сегодня ночью… И она потребовала для своей больной подруги… Старый приёмчик… Но ещё и обругать меня после того, как я её честно предостерёг, вместо того, чтоб признаться, что это она сама… Как не стыдно!

– Хорошего ждать от неё не приходится. Но, Бов, всё это – между нами. Ты же знаешь, я поборник доброй славы.

– Что тебе до доброй славы Сиби?.. Нет, она меня ещё попомнит!

– Но она – моё платёжное средство.

– Как, и ты, мой сын? – Бовье, потрясённый, рухнул на стул.

– Ах, так, значит, ты тоже? – Рей с любопытством сорвал с носа пенсне. – Итак, пусть это останется между нами. Вот тебе твои двадцать…

– Двадцать четыре!

– …двадцать четыре франка. Но разобраться с Сиби предоставь уж мне.

– Это бабам надо запретить болтать. А то пойдут разговоры. А переместиться в другой округ – там наверняка будут свои сложности.

– Да, досадный сбой производства!

– Ещё какой!.. Но ты – и Сиби!.. Замечательно! – Волосатые руки Бовье ожесточённо потирали его лоснящуюся жиром лысину.

Рей от удовольствия барабанил пальцами по столу.

Баумёль

Ношение такой фамилии требовало от дамы мужества. Считалось, что ей за сорок, и репутация её считалась безупречной.

Лампель тоже принял её за таковую, а кроме того, принял за двадцатидевятилетнюю, а поскольку через полчаса ему казалось, что он чутко распознал, что в её случае уместнее всего быть сионистским бонвиваном, то через три дня, битком набитых палестинскими вопросами и непрерывным эротическим огнём, ему удалось Баумёль осчастливить.

Однако Лампель не принял в расчёт свои нервы, настроенные до сих пор очень несемитски. А эти нервы потом оказались гораздо восхищённее, чем это соответствовало намерениям их хозяина на одну ночь; да что там, эти нервы были так увлечены, что Лампель тоскливо клонился к окну, пялился на фабричную трубу и шептал: «Боже мой, боже мой!»

Короче, дело было очень плохо. Но не таков был Лампель мужчина, чтобы не признаться самому себе в своей беде. Ему, ещё в восемнадцатилетнем возрасте торжественно поклявшемуся на чулочной подвязке некоей Алисы больше никогда в жизни не позволять нижней части своего тела дурачить верхнюю, достаточно было только вспомнить об этом. И он сделал это и, поскольку был не фантаст, а посредническое бюро по трудоустройству, он решил действовать в соответствии с имеющимся случаем.

«Ну, положим, – медитировал он, уже без искушения косясь на булыжники мостовой, – мои нервы пьянеют от этой Баумёль. Я им на какое-то время её предоставлю, а потом, когда они перестанут в ней нуждаться, устрою для мадам возможность сменить место. Ещё и гешефт поимею».

Однако вечером гешефт отодвинулся в неопределённую даль, а Лампель оказался ближе к тому состоянию, которое так роднит влюблённых с сумасшедшими. Поскольку Баумёль, как обнаружилось, не только перестала быть от Лампеля в восторге, но даже наоборот, стала совсем не расположенной к нему. Она говорила о вреде слишком частого наслаждения горячим яблочным муссом и об отношениях между Шиллером и Гёте.

«Иордан уже не действует, – горевал Лампель по пути домой. – И Шиллер, который даже и не еврей, поистине не эротическая пушка. Что делать?»

В первый раз в своей жизни мужчина, всегда знавший, что делать, оказался беспомощным.

Однако поздно ночью он вдруг сорвался с кровати, ринулся к своему письменному столу, чуть не сбросил телефонный аппарат на пол, поскольку забыл включить свет, и прокричал в трубку:

– 2782!

Голова его горела. Босые ноги стыли. «Не слишком ли это отчаянно?» – думал он, не дыша, и уже собрался сконфуженно повесить трубку, как противу ожидания быстро Баумёль отозвалась:

– Лампель? О, пожалуйста, сейчас же приезжайте ко мне. Вы мне срочно нужны! Неотложно! Возьмите машину! О, слава богу!..

– Алло, что… – крикнул Лампель, но больше не услышал ничего.

По дороге он улыбался в своё кругленькое зеркальце частично свысока, частично с петушиной гордостью и сильно досадовал на себя, как он мог забыть спрыснуть тело и бороду парфюмом «Треф»…

Баумёль уже поджидала его в дверях:

– Скорей, скорей! – она втолкнула его в гостиную и скрылась.

В гостиной в него тут же выстрелили. Причём влёт.

От испуга он упал; виском ударился об угол стула так, что потерял сознание.

Когда он очнулся, его голова покоилась на коленях Баумёль, которая прикладывала к ней мокрые кухонные полотенца, а на лавину его расспросов