Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон Страница 25

– Твои угрозы пугают меня, – сказал еврей, – но я человек, и если ты хочешь знать истину, то можешь узнать ее, не прибегая к пытке. Я принадлежу к тому народу, к которому принадлежали апостолы твоей церкви, – я еврей.

– Он признается – запишите слова его. Узник, ты поступил благоразумно, и мы молим Бога, чтобы, продолжая так поступать, ты избежал пытки и смерти. И в той же самой вере воспитал ты дочь свою? Отвечай.

– Мою дочь? Кажется, нынешнее разбирательство вовсе ее не касается. Клянусь Богом Синая и Хорива[63]! Вы не смеете трогать ее! Ни один волос не может упасть с ее невинной головы!

– Отвечай, – холодно повторил инквизитор.

– Исполняю твое желание. Она никогда не отступала от веры, которую исповедовали ее предки.

– Запишите его признание, – велел доминиканец и продолжал после недолгого молчания: – Узник, нам остается задать еще несколько вопросов. Отвечай правдиво, и тогда жизнь твоя спасена. В твоем заговоре против короны, целью которого было основать и утвердить могущество и влияние твоих андалузских единоверцев или, говоря твоими хитрыми словами, дать им одинаковые права с последователями Господа и Спасителя нашего… Так вот, в твоем заговоре, также имевшем целью подчинить сердце испанского инфанта преступной страсти к твоей дочери… Какими дьявольскими средствами ты хотел этого добиться, я пока не спрашиваю. Да сохранит нас Господь от подобного колдовства!.. Не смей перебивать меня! Говорю тебе: молчи! А теперь отвечай: кто именно из андалузских жидов участвовал и помогал тебе в твоем заговоре?

– Погоди, монах! – вскричал Альмамен в исступлении. – Ты упомянул мою дочь, верно? Неужели она, отданная под покровительство короля и рыцаря, должна была слышать оскорбительные и похабные предложения одного из членов королевской фамилии?! О! Умоляю тебя, отвечай. Отвечай мне! Я – еврей, но я отец и человек.

– Ты не обманешь нас, прикинувшись возмущенным, – сказал доминиканец, никогда не знавший сильных родственных чувств и не имевший понятия об их власти и влиянии. – Отвечай на вопрос, который мы задали тебе: назови своих сообщников.

– Я сказал тебе все, что мог. Ты, напротив того, не захотел отвечать мне. Я презираю тебя и твои угрозы: я не стану говорить.

Великий инквизитор бросил взгляд на своих товарищей, также сидевших за судейским столом, и поднял руку. Они тихо посовещались между собой, а затем один из них встал и скрылся за занавесом, отгораживавшим заднюю часть шатра. Занавес немедленно поднялся, и взорам Альмамена представилось пространство шатра, что-то вроде комнаты с полотняными стенами, где размещались различные орудия такого вида, который ясно говорил об их предназначении. Посреди этой страшной комнаты находилось возвышение, предназначенное для пытки. Рядом стоял высокий и сухощавый человек с обнаженными руками, который, как будто инстинктивно, буравил узника взглядом.

С твердым и непоколебимым видом смотрел Альмамен на все эти страшные приготовления. Стражи, стоявшие у входа, приблизились. Они сняли оковы с рук и ног еврея, а затем повели его к месту, назначенному для пытки.

Израильтянин вдруг остановился.

– Монах! – произнес он тихим голосом и с таким смирением, какого до этой минуты еще не показывал. – Сообщенные тобой известия, касающиеся моей единственной дочери, единственного дорогого мне существа, напугали меня и затуманили мой рассудок. Дай мне несколько минут, чтобы прийти в себя, и я без принуждения отвечу на все твои вопросы. Соблаговоли повторить их.

Доминиканец, не позволявший себе проявлять страх и нисколько не жалевший себя во время самобичеваний, этим оправдывал свою жестокость к другим, поэтому презрительно улыбнулся при взгляде на еврея, якобы напуганного. Монах совсем не подозревал, что скрывалось под личиной мнимой слабости. Однако он не считал нужным устраивать пытку ради пытки, поэтому велел воинам освободить израильтянина. Обращаясь к нему, доминиканец произнес мягким и ласковым голосом, который обычно не услышишь в подобных обстоятельствах:

– Узник, если б было возможно избавить тебя от боли, пусть даже путем истязания моего собственного тела, то – призываю Небо в свидетели! – я охотно согласился бы перенести пытку, которой с горестью и состраданием прикажу подвергнуть тебя. Даю тебе время. Соберись с духом. Ободрись. Мы даем тебе три минуты на это прежде, чем снова прозвучат вопросы. Но по истечении срока остерегайся злоупотреблять нашей добротой.

– Этого времени довольно. Благодарю тебя, – произнес еврей таким тоном, которому сумел придать оттенок искренней признательности. И с этими словами Альмамен склонил голову к груди, закрывшись складками своего широкого плаща как будто для того, чтобы быстрее успокоиться.

Не прошло и половины назначенного срока, как еврей снова приподнял голову и сбросил с себя плащ. Крик ужаса вырвался из уст доминиканца; испуганные воины отскочили назад. Удивительная перемена совершилась с жертвой, обреченной на пытку и смерть: Альмамен стоял среди своих судей и стражников, как будто объятый огнем. Языки пламени исходили из уст еврея и трепетали в его длинных волосах, извивавшихся, подобно огненным змеям, по широким плечам. Кровавым светом озарилась вся его фигура: и гордо вскинутая голова, и грудь, и вытянутая рука. А когда взгляд его на одно мгновение встретился с взглядами напуганных судей, то казалось, что он в самом деле оправдал суеверие того времени: он был уже не дрожащий от страха узник, а могущественный демон или ужасный чародей.

Доминиканец первый опомнился от испуга.

– Схватите волшебника! – вскричал он, но никто не трогался с места. К тому же прежде, чем эти слова замерли на устах инквизитора, Альмамен вынул из-за пазухи склянку, бросил на пол, и стеклянный сосуд разлетелся на тысячу кусочков. В ту же минуту с пола поднялось облако пара – он распространялся, сгущался, и всю комнату покрыл глубокий мрак, поглотивший даже свет ламп.

Пламя, все еще окружавшее фигуру еврея, постепенно тускнело, и наконец очертания этого человека стало невозможно разглядеть во тьме. Все глаза, казалось, ослепли. В шатре царило мертвое молчание, внезапно прерванное криком и стоном, а когда через несколько минут мрак рассеялся, Альмамена уже не было. На утоптанном земляном полу шатра лежал воин в луже собственной крови.

Воина подняли. Он объявил, что хотел схватить узника, но был поражен смертоносным ударом. И едва несчастный успел произнести это, как уже испустил дух. В смятении и ужасе, овладевшем всеми присутствовавшими, никто не заметил, что Альмамен оставался в шатре достаточно долго, чтоб успеть снять со смертельно раненного воина тот длинный плащ, который носили представители святого братства. Это было явным доказательством, что еврей сомневался – сможет ли он с помощью одного только волшебства, без использования