Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон Страница 11

— Но, сударь, я ничего не знаю, — воскликнула она. — Мне приказали ложиться спать, как только я помогла барышне Целии одеться для сеанса.

— Для сеанса! — воскликнул Рикардо, перебивая ее.

Перед ним снова ожила картина концертного зала в Лемингтоне.

Гано повернулся к нему и, хотя лицо его сохранило прежнее добродушное выражение, глаза сверкнули так, что вся кровь прилила к лицу Рикардо.

— Вы что-то сказали, господин Рикардо? — спросил он. — Нет? Я так и думал. — И он снова повернулся к Елене Вокье. — Так мисс Целия занималась сеансами? Очень странно. Послушаем, в чем тут дело. Кто знает, какая нить приведет нас к истине!

Елена Вокье покачала головой.

— Сударь, с вашей стороны будет несправедливо добиваться истины от меня. Примите во внимание, что я не могу быть беспристрастной, когда говорю о барышне Целии. Нет, не могу! Я не любила ее. Я ревновала ее… да, ревновала. Сударь, вы хотите знать истину… Я ненавидела ее. — Лицо ее вспыхнуло, и она положила руку на спинку стула. — Да, я ненавидела ее. Разве я могла побороть это чувство? — спросила она.

— Почему нет? — спросил Гано. — Почему вы не могли побороть это чувство?

Елена Вокье откинулась на спинку стула и слабо улыбнулась.

— Выслушайте меня и всё узнаете. Но помните, что с вами говорит женщина, а потому вещи, которые, быть может, покажутся вам пустыми и пошлыми, могут иметь для нее большое значение.

— Это случилось ночью в июне… всего только в июне! Подумать только! Так недавно еще совсем не было этой Целии… — Гано поднял руку, но она поспешила сказать: — Да, да, я намерена беспристрастно говорить о самой себе.

И вслед за этим она приступила к рассказу, который прояснил Рикардо, каким образом такая благовоспитанная на вид девушка, Целия Гарланд, поступила компаньонкой к женщине такого типа, как госпожа Доврей.

— Так вот, ночью в июне, — продолжала Елена Вокье, — моя госпожа отправилась с компанией ужинать в ресторан на Монмартре и впервые привезла домой барышню Целию. Посмотрели бы вы тогда на нее! На ней была жалкая юбка из клетчатой материи и пальто, все порванное… и она была совсем голодная… В эту же ночь, когда я раздевала госпожу Доврей, она рассказала мне, как это произошло. Во время ужина барышня Целия танцевала там между столами со всеми, кто был настолько добр, что соглашался танцевать с нею.

Голос ее, звучавший на всю комнату, был полон презрения. Это была почтенная крестьянка, откровенно высказывавшая свои чувства. И Везермилль вынужден был слушать ее. Рикардо не смел взглянуть на него.

— И госпожа Доврей привезла ее домой, — продолжала она. — Моя госпожа была так добра и так беспечна. И в награду за доброту она лежит теперь мертвая!

У нее началась истерика… Лицо исказилось, руки судорожно задвигались.

— Полно, полно! — сказал Гано ласково. — Успокойтесь, пожалуйста!

Елена Вокье молчала минуту-две, пока не пришла в себя.

— Простите, сударь, но я так долго прожила со своей госпожой… Бедная женщина! Да, да, я сейчас успокоюсь. Так вот, значит, госпожа моя привезла ее домой, а спустя неделю она просто боготворила барышню Целию. Госпожа Доврей была настоящий ребенок. Ее всегда надували и командовали ею. Осторожности она никогда не могла научиться. Но никому не удавалось так скоро овладеть ее сердцем, как барышне Целии. Барышня всегда должна была жить с нею. Барышню должна была одевать первая модистка в городе. Юбки барышни должны были быть отделаны кружевами, белье из тонкого батиста, длинные белые перчатки и красивые ленты для ее волос и шляпы от Каролины Ребу, в тысячу двести франков. А горничная госпожи Доврей должна была ухаживать за ней и одевать во все эти изящные вещи.

Вокье сидела, выпрямившись на стуле, жестокая, мстительная в своем гневе. Она оглядела всех присутствующих и пожала плечами.

— Я говорила, что вы напрасно пришли ко мне, — сказала она. — Я не могу быть беспристрастной, когда речь идет о барышне. Я, видите ли, много лет была для своей госпожи больше, чем горничной… Я была ее другом. Она говорила со мной обо всем, советовалась со мной во всем, брала меня всюду с собой. И вот она привозит домой в два часа ночи из монмартрского ресторана молодую девушку со свежим хорошеньким личиком, и через неделю я ничто для нее. Да, ничто! А барышня — королева!

— Да, такие чувства естественны с вашей стороны, — сказал Гано сочувственным тоном. — Расскажите же нам откровенно об этих сеансах. Как они начались?

— О, сударь, — ответила Вокье, — их совсем не так трудно было начать. Госпожа Доврей питала необыкновенную страсть ко всяким гадальщицам и шарлатанам. Ко всем, кто приходил с колодой карт и болтал пустяки о какой-то опасной женщине и мужчине, который хромает. Вам, сударь, хорошо известны все эти истории, которые плетут в тускло освещенных комнатах, чтобы надуть легковерных людей… Кто угодно мог воспользоваться суеверием моей госпожи. Ну, да вы, сударь, хорошо знакомы с такими людьми.

— Разумеется, — со смехом ответил Гано.

— Так вот, когда барышня прожила у нас недели три, она сказала мне как-то утром, когда я причесывала ее, что напрасно госпожа Доврей ищет всяких гадалок, тогда как сама она может показать ей самые необыкновенные и поразительные вещи, и если только я пожелаю помочь ей, нам удастся вырвать госпожу Доврей из их рук. Сударь, я не подумала в то время, какую власть даю в руки барышне Целии, не то отказалась бы. Я не желала ссориться с барышней и сразу согласилась, а потом не могла отказаться иначе она могла устранить меня. Скажи я истинную правду госпоже Доврей, она рассердилась бы на меня за то, что я надуваю ее и я потеряла бы место. Поэтому сеансы продолжались.

— Да, — сказал Гано. — Я понимаю, как трудно было ваше положение. Мы, я думаю, — и он повернулся к комиссару, как бы ожидая от него поддержки, — не можем порицать вас за это.

— Разумеется, нет, — сказал комиссар. — Жизнь не так легка.