Тайна голубого стакана - Алексей Васильевич Попков Страница 54

Это было сказано настолько искренне, с таким неподдельным душевным порывом, что лесник на минуту поверил. Но когда Смельчак умолк и наступила тишина, сомнения опять одолели деда Афанасия.

– Нет, не верю я тебе, хитришь ты! – сказал он, окидывая собеседника пытливым взглядом. – И молчать я не стану: сейчас же представлю тебя, куда следует! Степану Петровичу Гущину заявлю!

При упоминании фамилии Гущина по лицу Смельчака скользнула болезненная улыбка:

– Гущина нет в живых, его загубили!

– Врешь! – крикнул старик. – Это новая твоя хитрость!

Смельчак впал в уныние. Что же ему теперь сделать, как убедить лесника? Нельзя допустить, чтобы он, выйдя из пещеры, пошел на рудник и там сообщил первому встречному о существовании диверсионной группы. Поднимется шумиха, которая сорвет весь так хорошо разработанный и близкий к завершению план действий.

Потерпеть поражение у самой цели после стольких месяцев упорного труда и постоянной игры со смертью! Нет, это невозможно, но как быть? Накинуться на Мошкова, повалить и связать его? Но ведь старик и так едва оправился, для чего же он выхаживал его? А теперь, в новой схватке, он может нанести ему серьезные, даже смертельные ранения.

После продолжительного раздумья Смельчак нашел выход из положения.

– Хорошо, – медленно проговорил он, – я расскажу тебе все, но при одном условии: ты не должен пока сообщать никому о том, что услышишь, не должен показываться никому на глаза, пока я тебе не разрешу. А когда настанет время, я сам приду к тебе!

– Ну уж нет, – пробурчал старик, – вы за это время шахту взорвете или электростанцию на воздух поднимете, а я буду сидеть и молчать? Дожидаться, когда твоя милость разрешит мне слово сказать? Да какими же глазами буду я после этого глядеть на людей! Нет, такого обещания я не дам, совесть не позволяет!

– Взрыва шахты никто не допустит, – проговорил Смельчак, еле сдерживая раздражение, понимая, что надо говорить как можно спокойнее и не сердить старика, – а преждевременное разоблачение только спугнет диверсантов. Они исчезнут отсюда, а через некоторое время снова возьмутся за свое гнусное дело в другом месте, уже более осмотрительно. Ловить их тогда станет еще труднее. Нет, их надо накрыть здесь!

– Не пойму я что-то тебя, – пораздумав, сказал Мошков. – Сам ты взрыв готовишь, взрывчатку перетаскиваешь, тайные радиопередачи ведешь. А дружков своих бандитами называешь. А ты и сам такой же бандит и диверсант, как они, если не похуже. – Увидев, что Смельчак сделал протестующее движение, как бы готовясь возразить, старик заговорил громче:

– Нет, ты меня не перебивай. Скажи мне всю правду. Поверю тебе – может, и помолчу до времени. А соврешь, тогда на себя пеняй…

– Вот и спасибо, что выслушать меня хочешь, – облегченно вздохнул Смельчак. Он поднялся, сел на ящик, закурил и умолк, напряженно думая. – Настоящая моя фамилия – Воробьев, Григорий Никитич, – начал он, – но здесь, на руднике, по документам, которые у меня имеются, меня знают как Шаронова Михаила Ильича. Я бывший боец Советской Армии…

– Вот тебе на, – покачал головой Мошков, – значит, ты измену совершил, на сторону врага метнулся и против своей Родины действуешь! Как же тебя пуля на фронте не настигла?

Смельчак молча выжидал, пока старик полностью изольет негодование: ему было ясно, что тот не может думать о нем иначе как с презрением и ненавистью. На месте Мошкова любой советский человек думал бы точно так же.

– Случилось это во время войны, в разведку меня послали… – Смельчак рассказывал медленно, низким, глухим голосом: трудно давался ему этот рассказ.

…По приказу командира сержант Воробьев с десятью бойцами перед самым рассветом, когда немцы, как правило, прекращали массированный огонь, заняли исходное положение. Его группе было приказано нанести удар по противнику и вести отвлекающий огонь, пока вторая группа захватит языка и отойдет в свое расположение.

Воробьев выбрал удобное место с круговым обстрелом и тщательно замаскировался со своим ручным пулеметом.

Все произошло так, как было намечено командиром части. Разгромили командный блиндаж, захватили пленного, а когда противник опомнился и открыл огонь, Воробьев открыл ответный.

Сколько времени сдерживал он противника, давая возможность второй группе отойти, он не знает. Увидев, что боеприпасы кончились, Воробьев пополз к своим. На полпути к нашим окопам Воробьев внезапно почувствовал обжигающую боль в спине и голове. В это время возле кустов, куда ему удалось спрятаться, показалась группа немцев-автоматчиков…

– Очнулся я в блиндаже у немцев, – устало закончил Смельчак. – Так вот и попал в плен.

– Живым? – гневно переспросил Мошков.

Смельчак вздохнул, как от удара, с трудом сохраняя внешнее спокойствие.

– Я же ранен был, без сознания, – пробормотал он, – разве бы я сдался здоровым!

– Ну, а дальше что же было? Неужели не попытался бежать, к партизанам уйти?

– Два раза пытался, да неудачно. Избивали до полусмерти, а потом отправляли еще дальше, вглубь Германии.

Тот день, когда лагерь военнопленных был захвачен американскими войсками, Воробьев, по его словам, запомнил на всю жизнь. Он, как и многие, плакал от радости, мечтая о быстром возвращении домой. Но вскоре пришло разочарование, радость освобождения сменилась тоской и бессильем, а за колючей изгородью немецких часовых сменили американские. Режим в лагере остался прежний, единственная разница заключалась лишь в том, что вонючую бурду из мерзлых картофельных очисток и полусгнившей свеклы заменили супом из нескольких менее вонючих мясных консервов и дополнительно стали давать по ломтю кукурузного хлеба, выпеченного из затхлой муки.

А еще через три дня всех военнопленных ночью посадили на машины и увезли в другое, безлюдное место, застроенное бараками. Старый дощатый забор обнесли дополнительно глубоким рвом и тремя рядами колючей проволоки, в которую включили электрический ток. Пленных стали вызывать по одному в какую-то комиссию, которая предлагала каждому заявить о своем нежелании возвращаться в Советский Союз.

– Что только они с нами не делали! – вспоминал Воробьев. – Морили голодом и жаждой, избивали и сутками держали в мокром карцере, а то вдруг начинали угощать самыми изысканными блюдами и винами, показывать кинофильмы. Так тянулись месяц за месяцем… В достижении своей цели американские офицеры были беспощадны и упорны. Они хотели только одного, чтобы каждый русский, попавший к ним в руки, стал врагом своей Родины. Но со мною они ничего не смогли сделать, хотя для виду я и согласился выполнить все их требования…

– Для виду? – переспросил Мошков. – Выходит, ты согласился стать изменником?

– Да… – с трудом, после долгой паузы, сказал Воробьев, – но