А война была рядом - Римма Михайловна Коваленко Страница 3

— Будешь ездить в город,— сказала мне.— Ломоносов пешком учиться ходил и большим человеком стал. И ты не развалишься.

Ломоносов сопровождал все мое детство, давил меня, жал, торчал перед глазами недосягаемым примером. Ломоносов, когда был мал, не заглядывался на других детей, кто в чем одет, кому что купили, он ходил в лаптях и был выше всех. Он на экзаменах всех богатеньких детей затыкал за пояс. А когда ему одна купчиха дала пятачок, он не побежал его тратить, потому что знал — проешь пятачок на конфетах, а потом на хлеб не будет. Это был мамин Ломоносов, на корого она навешивала все добродетели и мечтала постепенно перевесить их на меня. Волосы у меня были светлые: там, где выбивались из косички, кудрявились, и мама при соседках, при других детях приказывала мне: «Ну-ка, повернись спиной. Посмотрите на нее сзади — вылитый Ломоносов!»

Ездить в школу со старшими школьниками было тяжело. Они глядели на меня как на принудительный довесок к своей жизни, и если мама утром усаживала меня в кузов поближе к кабине, просила, чтобы после уроков они не уезжали без меня, то что-то этих старшеклассников принуждало все делать наоборот — сгонять меня с места, уезжать после уроков, не дождавшись. Особенно не давали жить два воспитанника полка — Витька Шиян и Павел Умелов. В школе они были переростками, учились в пятом классе, а в своем эскадроне, среди красноармейцев — самыми младшими. И эти перепады действовали на них пагубно, они были самыми настоящими хулиганами и в школе и в части. Полковые мальчишки заискивали перед ними, что-то им постоянно давали, откупались, девочки хихикали и тоже заискивали. Короче говоря, Витька и Павел царствовали, а я, первоклассница, чем-то рушила это придворное холуйство, и они взъелись на меня. Я не помню уже, что это были за слова, что я им отвечала, но однажды, зимой, они на полном ходу выкинули меня из машины в снег, следом портфель, и я поняла, что дальше будет еще хуже. Попроситься в школу при Доме Красной Армии — об этом и думать было нечего, мама тут же вспомнит Ломоносова — он бы не поменял настоящую школу на ту, где учиться поближе и полегче. А пожаловаться на то, что меня заедают в машине, я никому не могла. Спас Коля Хомов, мой сосед по парте. Он жил недалеко от нашей части, в поселке, часто болел, и учительница иногда просила меня зайти к нему, узнать, когда он появится в классе. И вот этого Колю Хомова я выставила впереди себя, как щит: мне надо заходить за ним, а то он сам не ходит, пропускает уроки, даже когда не больной. Я стала уходить из дому на час раньше, заходила за Колей, и мы шагали по длинной зимней дороге, и когда приходили в город, то там уже было светло и у почты стояла наша полковая машина, которая, доставив старшеклассников, увозила с обратным рейсом газеты и письма.

Между враньем и правдой есть что-то еще. Нет, не выдумка, а то, что по-белорусски — «хлусня». В хлусне нет взрывного «вранья» и шипящей «лжи». О хлусне можно с восхищением сказать: «Хлусишь!» Коля Хомов ни разу не сказал мне этого слова, он сразу поверил в испанского мальчика. которого я нашла на чердаке своего дома.

Если бы Коля не молчал, этот испанский мальчик не появился бы на чердаке. Но Коля молчал, говорить с ним было невозможно, он не откликался. Он способен был только слушать. Зато уж слушал так доверчиво, что никто бы не удержался от хлусни.

Испанец был маленький, лет пяти, коричневый, в красной шапочке с двумя концами. Он убежал от фашистов, не успел на пароход, который вез испанских детей в нашу страну. И тогда он вышел из Испании и пошел пешком, дошел до моего дома и спрятался на чердаке. Утром, после школы и вечером я носила ему туда еду, ночью выводила гулять.

— О нем никто ничего не должен знать,— говорила я Коле,— фашисты его ищут, они засылают шпионов, чтобы его схватить, он ведь сын испанского коммуниста.

Коля слушал и только однажды подал голос:

— Как его зовут?

Я растерялась, испанского мальчика не могли звать русским именем, а испанского я ни одного не знала.

— Он не говорит, он не до конца мне доверяет, может быть, потом скажет.

Однажды Коля дал мне кулек конфет.

— Отдай ему.

Я взяла эти конфеты, принесла домой и сказала маме:

— Иду, а навстречу дядя Паша Пчелкин. На, говорит, угощайся.

На этих конфетах я и попалась. Они оба — мама и отчим — насели на меня. Видимо, поблагодарили при встрече старшего лейтенанта Пчелкина, а тот и рот раскрыл.

— Где ты взяла эти конфеты?

— Если сама купила, скажи правду, ничего тебе за это не будет.

Я поверила и рассказала правду. Мама восприняла это как что-то ужасное. Отчим сходил за ключами и обошел чердак.

— Кто тебя научил говорить такое? — добивалась мама.

Отчим тоже глядел требовательно. Их беспокойство передалось и мне. Я поняла, что эта моя выдумка не просто не нравится им. Они чего-то боятся.

— Сегодня испанца себе выдумала,— говорила мама,— а завтра еще кого на чердаке «поселит». Это дети за родителей не отвечают, а родители за детей очень даже отвечают.

— Да я просто так,— попыталась я их успокоить.— Это я так Колю дурила. Ему что ни скажи, он верит.

Больше я уж не заходила за Колей в школу. И вообще больше его не видела. Так до сих пор и не знаю: кому он вручил те конфеты — мне или испанскому мальчику? Кончилась моя городская школа, перевели меня в полковую, где четыре класса в одной комнате и одна учительница на всех. Во втором классе учились дети командира полка — двойняшки Аля и Витя. Учительница провожала их после уроков домой, а на Новый год, когда нас фотографировали возле елки, сняла с меня корону, расшитую стеклянными бусами, и надела ее на Витину голову. Вечером я так плакала, вспоминая эту несправедливость, что мама не выдержала:

— Сама виновата. Она с тебя сняла, хотела выслужиться перед полковницкой дочкой, а ты бы сказала: не имеете права, мне эту корону тетка Люда подарила, вот она придет, она с вас спросит, на чью вы голову ее корону надели.

Дожидаться, когда